Страница 31 из 46
51. Где ни умру я, умоляю вас: бросьте тело мое в реку, или псам, или отдайте в снедь всепоядающему огню. Это лучше, чем гибнуть от златолюбивых рук. А их-то и боюсь, смотря на этот гроб, потерпевший такое разорение.
52. Когда-то царь Кир, ища золота, открыл одну царскую гробницу, и нашел в ней следующую надпись: «раскрывать гробы— ненасытное дело руки». Так и ты не святыми тоже руками раскрыл этот величественный надгробный памятник.
53. Кто не добр до живых; тот, может быть, окажет еще помощь умершим. А кто не помогает умершим, тот никогда не поможет не умершим. Так и ты, когда расхитил гробы умерших, никогда уже не прострешь священной руки к неумершим.
54. Уверяю тебя, что нет у меня ничего; лежу здесь бедный мертвец. Вот и в этом гробе не было золота, но он раскопан. Златолюбцам все доступно. Беги отсюда, правосудие!
55. Если такой памятник воздвиг ты умершему, это—еще не великое чудо. А если разорил такой памятник, то славен будешь У потомков, а иной причислит тебя к великим злодеям; потому что ниспроверг ты гроб, который приводит в трепет и убийц.
56. Как на Родосцев дождем падало золото, так тебе из могилы приносится железом золото, а с ним и беда. Раскапывай же, раскапывай все могилы; может быть, какая-нибудь из них, обвалившись, задавит и тебя, а тем окажет помощь мертвецам.
57. Я была гробница, но теперь уже не гробница, а куча камней. Так стало угодно златолюбцам. Где же правосудие?
Увы! увы! стал я прахом, но не избежал злодейских рук. Что хуже золота?
Боюсь за человеческий род, если и тебя, гробница, осмелился кто-то непреподобными руками опрокинуть на землю.
Я—гробница, как башня, стояла гор; но человеческие руки сравняли меня с землею. Какой закон позволил это?
Эта обитель принадлежала мне умершему; но железо проникло и в мою могилу. Пусть и твоим домом овладеет другой!
Заступ нужен на пашне; но прочь от моей могилы, прочь! у меня нет ничего, кроме гневных мертвецов.
Если бы ждал я тебя, ненасытный опустошитель гробов; то здесь висели бы и кол и колесо.
Для чего ты тревожишь меня—пустой гроб? Одни только кости и прах скрываю в себе для приходящих.
58. Я—гробница выше всех гробниц: но и меня на ряду с прочими раскрыла рука убийцы! И меня ограбила рука убийцы! Смертные, не стройте больше надгробных памятников и не делайте погребений. Сбирайтесь к мертвым телам, псы! А люди, эти искатели золота, и из праха мертвецов извлекают уже золото.
59. Один соорудил гробницу, а ты уничтожил ее. Пусть и тебе, если позволено, соорудит один гробницу, а другой опрокинет ее на землю!
И на мертвецов уже наложили руки златолюбцы. Умершие, бегите, если можно, из гробов.
Для чего тревожишь меня? Одни только хрупкие черепа мертвецов заключаю я в себе. Все богатство гробниц—кости.
Беги от демонов, которые здесь поселились! А больше ничего нет во мне—гробнице. Все богатство гробниц—кости.
Если бы целый гроб был золотая обитель, и тогда, златолюбец, не надлежало бы поднимать своей руки на умерших.
Всем владеете вы, живые; а мне умершему досталось немного камней, и они для меня дороги. Пощади же мертвецов!
Я—не золотая обитель; для чего же опустошают и меня? У меня—гробницы, которую ты тревожишь, все богатство—мертвец.
Я—гробница была славою окрестных жителей; а теперь стала памятником самой злодейской руки.
Если у тебя слишком златолюбивое сердце: выкапывай себе золото в другом месте, а у меня нет ничего, кроме перетлевших погребальных одежд.
Не оставляй мертвеца обнаженным на показ людям; иначе и тебя иной обнажит, а золото по большей части — только сонная греза.
Для смертных не довольно стало налагать руку на смертных. Напротив того спешите вы брать золото и с мертвецов.
Окажите помощь и своим гробницам вы, которые видите этот разоренный памятник. Посмотрите, каков этот расхититель гробов!
Кто меня с давнего времени закрытого неподвижными камнями, на показ смертным выставил бедным мертвецом?
Для чего ты, несчастный, разорил мою могилу? Да пресечет Бог и твою жизнь, о златолюбивое чудовище!
Клянусь умершими, клянусь самым тартаром, никогда не обращать благожелательного взора на расхитителя гробов!
Горы и утесы, плачьте над моим гробом, как над одним из товарищей; всякий же камень да падет на того, кто прикоснется к тебе железом!
Был я богат, а теперь нищ; гробница огромна, а золота внутри нет. Пусть знает сие тот, кто готовит поругание неприкосновенному убежищу мертвеца!
Хотя без отдыха будешь до основания раскапывать мое подземное жилище; однако же концом всего этого будет для тебя один труд. У меня нет ничего, кроме костей.
Разоряйте, разоряйте! гробница много дает золота любителям камней; а все прочее—прах.
Любезная земля, не принимай в свои недра, когда умрет наслаждавшийся выгодами от расхищения гробов!
Приходило железо наругаться надо мной уже не живым, и сыскать у меня золото, но нашло нищего мертвеца.
60. Тартар—для некоторых басня; ибо иначе этот человек не открыл бы гроба. Правосудье, как ты медлительно!
О, правосудие! Как ты медлительно! И тартар уже не страшен; ибо иначе этот человек не открыл бы гроба.
Стихотворение, в котором Святой Григорий пересказывает жизнь свою
Цель этого слова — изобразить ход моих несчастий, а может быть, и счастливых обстоятельств жизни, потому что один назовет их так, другой иначе, в каком сам, думаю, будет расположении духа. А наш произвол — ненадежное мерило в суде. Мерная же речь, забавляя, врачует от скорби, а молодым людям служит и уроком, и услаждением, одним словом: приятным наставлением.
И слово мое к вам, некогда моим, а теперь для меня чужим, к вам, и единоверные со мной, и не право мыслящие, ежели есть они, потому что каждый стал ко мне благорасположенным, как только сомкнул я уста. Вы, именитое око вселенной, обитатели, как вижу, нового мира, облеченные красотами суши и моря, ты, новосозданный Рим, отечество новых знаменитостей, град Константинов и столп Державы! Выслушайте человека самого нелживого, который во многих превратностях жизни, где и узнается многое, немало понес трудов.
Все ветшает, ветшает со временем даже прекрасное; остается или ничего, или самая малость. Где смыло землю стремительным потоком проливных дождей, там остаются одни мелкие камни; поэтому нимало не удивительно, если скажу то же о людях обыкновенных, которые и прежде не бывали в числе добрых, но походили на бессловесных, поникших к земле. Страшный же, изрытый пропастями овраг, — это мы, то есть наше, забывшее чин свой, сословие (говорю сие со слезами); это мы, не на добро воссевшие на высоких престолах; мы, председатели народа, учителя прекрасного; мы, которым дано в удел питать души божественной пищею, но которые сами таем от голода; мы, врачи немощей и в то же время мертвецы, заражающие непрестанно новыми и новыми недугами; мы путеводители по стезям, может быть, стремнистым, по стезям, по которым никого еще не водили, даже не ходили и сами, мы, не последовать которым — правило самое короткое, и вместе урок, всего прямее ведущий ко спасению, мы, которых эта возвышенность обличает в худых нравах, а эта решетка отделяет от прочих не жизнью, но высокомерием. Но почему решился я передать это слову, тогда как не люблю разглашать многое без уважительной причины, пусть слышит это всякий и теперь, и в последующие времена.
А рассказ об обстоятельствах моей жизни, хотя потребуется и длинное слово, необходимо начать несколько выше, чтоб не дать укрепиться лживым речам обо мне; потому что злые люди любят на пострадавших возлагать вину в том, что сами сделали им худого, чтоб этой ложью еще более причинить им зла, а себя избавить от обвинений. И это пусть будет введением в слово.
Отец мой был прекрасный и весьма добрый старец, простой нравом, образец для жизни, истинный патриарх, второй Авраам. Добродетели его были действительные, а не мнимые, которые видим ныне. Прежде жил он в заблуждении, а потом стал другом Христовым, потом сделался Пастырем, и даже какой-то мощью Пастырей. Матерь же моя, выражусь кратко, ни в чем не уступавшая такому супругу, ему равновесный талант, происходя от благочестивых родителей, сначала превосходила его благочестием, и только по телу была женщиной, а по нравам превышала мужчин. Оба в жизни составляли для всех общий предмет разговоров.