Святитель Григорий Богослов

Если какой-нибудь морской зверь приближается к его неукрепившимся еще в силах детищам; дельфин расширяет свой зев, и как снедь пожирая собственное порождение, прячет его в своей внутренности, чтобы не дать в добычу зверю, и дотоле не изрыгает из себя этого невероятного бремени, пока не избегнет страшной угрозы могучего врага; тогда только без мук рождения возвращает из утробы свой плод.

Посему, добрейший родитель, не говори мне ни о рождении, ни о малом количестве пищи, которую даешь ты и своим рабам, и своим волам. Я, как человек, как сын доброго отца, желаю иметь что-нибудь лишнее перед ними. Извини же, если не потаю, но скажу какое-нибудь и оскорбительное слово.

Не по моей воле родил ты меня, и родив воскормил по не­обходимости. А если бы, родив, покинул одного на свете; это значило бы, что родил ты смертного на место смертного. Не же­лаю я ни золота, ни серебра, ни шелковых нитей, ни блеска переливающегося внутри драгоценных камней, ни большого участка доброкласной земли, волнующейся подобно равнинам Египта, ни множества рабов, ни четвероногих. Другим предо­ставляю заботиться о знатном супружестве, о том, чтобы приве­сти в дом госпожу—это почетное бремя; другие пусть домогаются престола, который, попирая немногих, сам попирается многими, и часто людьми худыми,—что всего более возмущает сердце. Вся­кий кичится чем-нибудь своим; но все мы низки, не имеем ничего верного на завтрашний день, жаждем забав, который для нас чужды и пролетают мгновенно. Погибай же все то, что приносит вихрь горькой жизни, которым здесь и там клубится не­верный для всякого прах! Все это видели я своим слабым умом, а то же слышал и от мудрых, и еще больше сведений принесет мне время, которое все называют учителем однодневных тварей. Взамен всего желаю теперь, родитель, одного, именно—быть сильным в слове. Прекрасна пламенная сила красноречья в речах народных, судебных и похвальных; но прекрасно также иметь ум, обогащенный историею; потому что история— складчина мудрости, ум многих.

Но немаловажна и грамматика, которая превосходно споспешествует благородному языку Эллады, сглаживая слово и умягчая варварские звуки. Не маловажны и состязанья логического искусства, который закрывают сперва истину, пока, чрез возможное превращение понятия, не поставят ее в полном свете. Немаловажна и та наука, посредством которой усовершенствовавшиеся мужи образуют в человеке добрые нравы, как творог, который принимает вид плетеного сосуда. Не маловажно и то, что мудрые мужи парящим умом, посредством остроумных изысканий, обозревая каждый свою область, открыли в глубинах, и предали книгам. Они уразумели природу вещей и воздушных, и земных, и морских, и не­бесных, а сверх всего постигли мысль неизреченного Бога, по­стигли, как Бог управляет вселенной, к чему ведет ее, и ка­кой конец положен для целого мира, исполненного многих красот. Они изучили, уразумели то, что выше разумения смертных.

Посмотри на великого деда мо­его по матери: украшенный многообразными сведеньями обо всем, собранными со всех концов земли во время пребыванья у многих народов, последним ключом своего ученья соделал он Христа и высокую жизнь, к которой и я, родитель, простираю взоры. И хотя они не достигают еще до такой высоты; однако же благоразумному человеку свойственно—мерить жизнь свою вели­кими мерами. Лучше быть вторым между великими, нежели первым между нищими, как лучше летать ниже высоко парящего орла, нежели рассекать воздух выше вьющихся по земле мотыльков.

Вот чего желаю, родитель; исполни мою надежду. Умоляю тебя, и касаюсь твоей брады (2 Цар. 20, 9). Умоляю тебя, восполь­зуемся временем, которое можно ловить, пока приближается, и которого напрасно станем искать, когда оно пройдет. Свое есть время — садить сад; время — возделывать землю; время — отрешать вервь кораблей мореходных; время — звероловам ловить зверей на горах; время—и для войны. Цветы родятся весенней порою. Так и людям есть приличное время учиться, когда пламенная любовь согревает душу, когда внутрен­ности сердца не избороздили еще многообразные начертанья, но украшают его одни новописанные красоты. Юноша сам для себя полагает в землю и добрый и худой корень жизни. Это особенно и надобно иметь во внимании.

Убедил ли я? Или к сказанному присовокупить еще более убедительное слово? Высоко ценю твое красноречье, родитель, в котором ты превосходен, потому что у тебя не отстают друг от друга и язык, и слух, и быстрая мысль, следуешь ли законам речи немирной, или мирной, и, что составляет верх чуда, все это бывает у тебя без больших усилий. Знаю, что ты предстоял великим царям и приобрел почести с храбрыми, когда бывал в рядах их, когда стремительным копьем своим разил Ахименидов. Знаю, что ты возвеличен богатством, и родом, и умом, что наружностью и величьем уподоблялся древнейшим Эакидам, или Этолийцу Мелеагру. Но всего более прославило тебя твое красноречье; оно приобрело тебе твердую непоколеби­мую, нестареющуюся, неизменную, непрестанно с годами возра­стающую славу.

И я желаю иметь отцево наследье; оно для меня то же, чем было для Спартанцев копье, для Пелопсовых потомков—Пелопсово плечо, для царей скипетр и для коренных Кекропидов—вплетаемый в волосы кузнечик, как сын земли. И наружностью походить на отца—составляет уже славу.

Уважь мое желанье; оно невинно. А я видал, что иной роди­тель уступал и худым желаниям детей, как врачующий бо­лезни к полезному примешивает приятное, чтобы приятным прикрасить врачевство и изгнать большее зло — недуг злом меньшиим. Видал, что иной и не знакомый с мудростью согла­шается нередко на просьбу сына, желающего учиться, и в угод­ность своему порожденью уступает добрым его желаниям, хотя они чужды ему самому. А я прошу тебя, родитель, уступить и по­дать руку сыну, который желает превосходнейшего. Но если бы стал я увеселяться худым, исключи меня из числа своих детей, как сына, который признан незаконнорожденным по испы­танью в водах благородного Рейна, или как птенца, которого солнечный луч показывает не настоящим порожденьем чистых орлов. Окажи, превосходнейший, милость, которая будет милостью сколько сыну, столько и отцу, потому что от сына опять перейдет к родителю. Ибо слава детей вменяется в честь родителям, равно как и слава родителей—в честь детям. И награда им общая и бесславти общее.

Иные по легкомыслию, полюбив непрестанные пляски, убийственную борьбу с людьми и губительными зверями, целую жизнь свою провели на поприщах, чтобы снискать благоволенье у сограждан и оспорить у других славу, которая не надолго прогремит в народных устах. Иные истощили и жизнь и богат­ство на борцов, которые напрасно изнуряют себя на песчаном поприще, и на ездоков, которые в виду разделившихся на части зрителей и с обеих сторон потрясающих восклицаньями воздух, рвутся друг друга превзойти неразумием. Иные ищут разнообразия забав в позоре мужей и жен, в поддельных пощечинах шутам, которые из разверстого рта вместо воплей издают громкий смех. Таковы занятия этих безумцев; так они, шутя, проводят бездельную жизнь! Чему учились, тому и других учат. И им одним наградою за злые дела не острый меч, но выгоды и богатство, потому что услуживают страстям. А между безрассудными не трудно взять верх наиболее злонравным. Так поступают сии люди, и что худо приобрели, то хуже расточают. Впрочем, их ожидает праведный суд.

Тебе же да дарует Бог, чего желаешь, как человек добродетельнейший, то есть, подать руку помощи детям и оказать добро всякому, кому только нужно. Но другим отдай излишнее, а мне предоставь то, что делает человека счастливым. Я желаю не многого, но чтобы самому стать достойным многого, и не слишком далеко отстать от родителей. Что за приятность иметь у себя обезьяну—это безобразье в человеческом виде, разукрашенного золотыми петлями? Наряд не изменяет смешной и глупой на­ружности. Что за радость ослу носить на себе таланты золота? Осел, хотя и золотом увешан, не перестает кричать по осли­ному. Какая польза, ни к чему негодный для сражающихся свин­цовый меч спрятать в серебряные ножны? А таков и человек, который превозносится одною внешностью.