Страница 5 из 8
Дальше — больше. О православных паломниках, отправляющихся в Святую Землю, читаем: «А россияне едут за тридевять земель, чужим богам поклоняться» (1, с. 401). Между тем им следует вместе с Пузаковым возрождать доморощенное неоязычество и поклоняться камням в Геленджике. Завершается разделение на своих и чужих богов, своих и чужих жрецов. Охота Пузакову стать вселенским «анастасийским» патриархом.
Языческая тема звучит крещендо в конце книги «Звенящие кедры России», где помещены стишата поклонников «Анастасиюшки». Некий «целитель» Н. Кузнецов пишет про Россию, что «до христианской быть отныне тебе судьбою суждено» (нами сохранена орфография. —Авт.) (1, с. 402). Другой сочинитель, Я. И. Колтунов, еще более откровенен: «к родным богам чтоб Русь вернуть», пишет он (1, с. 413). Далее по тексту Анастасия называется «России Божиим Храмом», а дерево кедр — «Богом-спасителем» (там же). Вот еще вирши: «Природа — наша Матушка, а Господь — наш Батюшка», под Господом понимается славянский Род (2, с. 184-185).
Пузакову со временем приходит мысль отказаться от попыток паразитировать на какой-либо конкретной религии. Он начинает приписывать своим собственным писаниям сверхъестественные свойства, способствующие образованию религиозного сообщества. Проще говоря, секты. Он настаивает на том, что чудесное воздействие его книг на читателей ведет к неконтролируемому процессу объединения «анастасийцев». Некие ученые якобы написали в своем докладе: «Создается впечатление, что в среде живущего на земле сообщества людей начинает происходить реакция, которую мы не в состоянии контролировать, а следовательно, остановить. Основным фактом, подтверждающим ее существование (Анастасии. — Авт.), служит психологическая реакция соприкоснувшихся с книгой людей... данный образ по своему психологическому воздействию превосходит на несколько порядков все, ранее известные, включая классические и библейские» (2, с. 92). Наконец все встало на свои места: «Анастасиюшка» должна заменить христианского Бога, а следовательно, слюнявые заигрывания с «конфессиями» уже ни к чему. И Пузаков меняет акценты. Церкви объявляется война: «Посредников Отец не знает» (2, с. 210).
Тем более, что возникает необходимость защищаться. В конце книги «Пространство любви» говорится, что «самая маленькая часть начинает распространять слухи, что Анастасия — это очередная секта. Их мнение вызывает у нас улыбки духовной бедности данных людей» (2, с. 182). Ответ, кстати совершенно сектантский: зачем опровергать по существу, лучше обвинить оппонентов в слепоте. Хотя озабоченность сохраняется и в дальнейшем. В четвертом томе Пузаков с сожалением отмечает, что «конфессии» пишут об Анастасии критические статьи в «духовных изданиях», но не решается полемизировать (3, с. 382).
Вроде бы отважившись на разрыв, горе-писатель иногда вновь обращается к авторитету «руководителей духовных конфессий», которые якобы называют Анастасию «высокой сущностью, самодовлеющей субстанцией» (2, с. 202). Вот бы знать, кто такую чушь сказал! Совершенно очевидно, что, рассчитывая на массовый рынок, нельзя полностью обратиться в язычество. Поэтому Пузаков наивно пытается внести разделение в церковные ряды: простые сельские православные священники, мол, за него, да другие, высокопоставленные — против. Неожиданная поддержка приходит к Пузакову от папы римского, который, с точки зрения «Анастасиюшки», сказал о Боге новые слова (цитат и сносок, как водится, не найдешь). Вообще же ожидается, что секта вскоре найдет союзника в лице «православного патриарха» (Господи, прости!) (3, с. 274-276).
Священное Писание в книгах Пузакова
Будучи незатейлив в богословии и религиоведении, Пузаков не менее бесцеремонен в обращении с текстом Священного Писания (некоторые примеры уже приводились выше). И дело не в незнании, а в той простоте, которая хуже воровства. Начало Евангелия от Иоанна трактуется примитивно, в духе бытового магизма. Утверждается, что всякое слово, произнесенное Анастасией, будучи произнесено, ведет к изменению сущего мира (1, с. 181). В очередной раз героиня Пузакова уподобляется Господу Богу.
О том, в каком «духе» Пузаков толкует Писание, можно судить по тому, что он сравнивает апостольскую проповедь с многоуровневым маркетингом (1, с. 277).
«Учение о молитве»
Для Анастасии молитва — это магический текст, действующий таинственной силой своего звука. Она якобы внушает Пузакову содержание, а тот кладет его на бумагу. В тексте присутствуют «мои сочетания букв, — говорит она. — Они могут творить чудеса, как молитва» (1, с. 162). Таким образом, последователи «анастасийщины», почитывая опусы Мегре, зомбируются при посредстве сочетаний букв, которые объект их поклонения якобы «собрал... из различных времен» (1, с. 162). Видимо, для того, чтобы подчеркнуть присутствие в своих книжках духа Анастасии, Пузаков с середины второй книги, называющейся «Звенящие кедры России», начал с назойливым упорством использовать белый стих. Чтение ритмической прозы, да еще и написанной вульгарным и убогим языком, производит не только гнетущее впечатление, но и вызывает у читателя ощущение, что он через чтение подвергается своего рода нейро-лингвистическому программированию.
Пузаков учит, что молитва бесполезна, если «слова произносить чужие» (3, с. 97). В разряд чужих попала и молитва Господня, которую Пузаков цитирует с приговором: «если помните» (3, с. 99). Далее следует откровенное богохульство, поскольку лесная жительница разъясняет своему биографу, что оставленная нам Христом Спасителем молитва является сплошной бессмыслицей (3, с. 102). Вместо «Отче наш» предлагается убогий стишок, в котором «Анастасиюшка» сообщает Богу, что «не допустит греха и слабости в себе», будет жить «в мечте» и так, как сама захочет (3, с. 105).
Подтекст здесь следующий: человек должен сознавать себя равным Богу, а православная духовная традиция — только помеха. Закономерно поэтому, что далее по тексту обнаруживаем... «молитву Бога к человеку». Она среди прочего содержит и иконоборческий мотив: «ликам святых» посылается упрек (от имени Бога), что в них присутствует чуждая Всевышнему «суровая грусть» (3, с. 108).
Итак, «атастасийщина» рассматривает молитву как форму магии, попутно хулит православную молитву, святые иконы и убеждает своих последователей, что не только человек обращается к Богу с молитвой, но и наоборот.
Связь с оккультными учениями и сектами
Пузаков в своих рассуждениях о «духовном» не только манипулирует идеями, почерпнутыми из разных религий, но и апеллирует к авторитету «эзотерики». Рериховские «уши» постоянно вылезают из пузаковской болтовни (вспомним хотя бы про космические творящие сущности — чем не «Элохимы» теософов?). Есть и прямые ссылки, например на рассуждения Е. Рерих в «Живой этике» о друидах и зороастрийцах (1, с. 17,159). По ходу текста проскальзывает упоминание о шамбале (1. с. 340), которое в дальнейшем получает свое развитие. «Анастасиюшка» учит, что «Шамбала» — это «святое место», но не где-то на земле, а «у каждого внутри и внешне проявления ее людьми воссоздается» (грамматика оригинала) (2, с. 191). Узнаем мы и о «земных учителях», «сынах Его» (читай, о махатмах. — Авт.), которые вскоре наберут силу и победят тьму (1, с. 355). Встречаем упоминания о Блаватской как о писательнице, оставившей достоверные книги (2, с. 174).
Не обойдены вниманием и отечественные сектанты. Рассказывая о том, что Анастасия большую часть времени разгуливает полуобнаженной и не боится сорокоградусного мороза, ее создатель вспоминает про учение основателя движения «ивановцев», которого они называют «господом животворящим», — Порфирия Иванова, ходившего зимой в одних трусах (1, с. 40). Нам также сообщают, что писания Пузакова одобрил глава еще одной секты — «церкви последнего завета» — «Виссарион» (Сергей) Тороп: «Читайте книжку про Анастасию, она вас будет зажигать» (1, с. 356).
Поклонение кедру
Важным компонентом вероучения «анастасийщины» является поклонение кедру. Божественное предназначение кедра — служить накопителем космической энергии, которая в свою очередь есть светлое человеческое излучение, полученное и возвращенное «Космосом» (1, с. 10).