Страница 23 из 36
Дело не в том, чтобы отыскивать конкретные мотивы литургических текстов в светской лирике – скажем, "Свете тихий" в блоковских стихах Цветаевой, – а в более общей связи: можно ли ее найти? – К какому же выводу Вы пришли? – Я пыталась обосновать утвердительный ответ. При том, что сами авторы могли лично не относить себя к этой традиции и быть в ней даже не слишком осведомленными (
как Блок, например, который был освобожден в гимназии от уроков Закона Божия и служб не посещал, по-видимому, всю свою взрослую жизнь). Второй моей темой была связь народной поэзии – духовных стихов – с богослужебной. – Ваша диссертация, кажется, была связана с фольклором... – Да, но это была языческая архаика, представления о смерти и загробном мире по данным народного погребального обряда и обрядовой поэзии.
Что до духовных стихов, Георгий Федотов прекрасно описал картину мира в "народном христианстве", как она является в духовных стихах, но он никак не касался их связи с литургическим циклом. А она очень ясная: источник большинства этих стихов – покаянные великопостные молитвы и панихида. – Подобное встречалось у А.К. Толстого в поэме "Иоанн Дамаскин", где автор сделал поэтическое переложение текстов панихиды...
– Об Алексее Константиновиче Толстом я говорила, когда мы перешли уже к конкретным авторам. Но главным "героем" моих лекций была Ахматова. Я думаю, что более православного поэта в XX веке Вы не найдете. Здесь уже не надо выискивать каких-то мотивов: связь ее поэзии с богослужебной самая прямая. Об Ахматовой я рассказывала сразу после народных стихов, потому что она часто просто подхватывает их тему – например, причитаний.
Вспомните ее плачи в стихах революционных времен: Господеви поклонитеся Во святем дворе Его. Спит юродивый на паперти, На него глядит звезда. И, крылом задетый ангельским, Колокол заговорил Не набатным, грозным голосом, А прощаясь навсегда. В последней лекции меня просили рассказать, как мне лично представляется отношение вероучения и художественного творчества в нынешнее время. И тут мне далеко не все ясно...
– Но Вы разделяете точку зрения, что культура всегда связана с культом? – Это не точка зрения, а простой факт, известный всем историкам культуры. Но это исторический, едва ли не археологический ракурс. Новейшее время (в Европе с Возрождения, у нас с Петровского времени) рассекло церковную традицию и светское творчество очень резко. Разные каноны, разные задачи...
В этом рассечении светскому творчеству почти целиком досталась историческая стихия, мысль о "своем времени" – сочувствующая мысль, а не просто отвергающая "современность" как целиком нечестивую область. Когда теперь с доктринальной точки зрения оценивают христианскую художественную мысль Достоевского или Толстого или Пастернака, то часто забывают об этом их деле, о том, что они обращены к своему современнику, и перед ним, вместе с ним, ставят христианскую проблему. И благодаря их рецепциям (
так же, как и благодаря христианским гуманистам Европы – Диккенсу, Гюго, которых все мы читали в детстве) современный секулярный человек не утратил памяти о милосердии, о почтении к униженным, о надежде на человеческое братство, о красоте творения, наконец. – Это можно отнести и к XX веку?.. – В XX веке происходило не только возрождение религиозности в искусстве, но и возрождение церковности в собственном смысле.
Поль Клодель, например, – не просто религиозный, но католический автор. И можно назвать другие имена. Православных – в строго доктринальном смысле – меньше... – Вы уже упоминали Ахматову... – Кажется, Никита Струве, перефразируя Тертуллиана, сказал, что Ахматова не только anima naturaliter christiana (душа по природе христианская), но naturaliter ortodoxa (по природе православная).
В самом деле, в православности ее письма и взгляда есть как бы врожденная естественность. Другой случай – Мандельштам. Эллинизм его слова и восприятия, о котором писал Аверинцев. Природа его лирики, мне кажется, – гимническая. Его стихи выражают не натуралистические, психологические эмоции – но нечто другое, перекрывающее "чувства": восхищение, изумление, высокое исступление ума -как в хвалебных песнопениях.
– Тот же Никита Струве писал, что поэзия Мандельштама напоминает 103 псалом, рисующий величественную картину мироздания. – Да, новыми словами, новыми образами – но псалмическое вдохновение. У нас почти не было значительных поэтов (авторы душеполезного чтения – другое дело), которые бы прямо излагали в своих стихах доктрину. В Германии, например, их было немало (и упомянутый Вами А.К. Толстой иногда на них похож)
: простодушно и искусно они излагали "готовые" положения учения. У нас это как будто запретная зона. Не знаю даже, почему: стыдливость своего рода, может быть, – "нельзя же так прямо!" – Вам кажется, что это недостаток? – Нет, нет, что Вы. Я просто говорю о том, что у Мандельштама нет такого доктринального содержания, которое можно было бы вынуть из его стихов.
У него само мироощущение христианское, а не какие-то отдельные мысли или слова. – Возможна ли вообще оценка искусства с духовной, а не только эстетической, точки зрения? Или оно лежит "по ту сторону добра и зла"? – Я никогда не думала, что искусство находится "по ту сторону добра и зла". Что из человеческих действий вообще может там находиться?
Другое дело, что выносить здесь такое суждение очень непросто. В чем задача художника, за что он больше всего отвечает? Явно не за декларативные положения, для этого одаренности не нужно. Крайне скорбные темы и настроения в удавшемся сочинении обладают катартической силой, приносят своего рода утешение – каким образом это получается? Как Баратынский полагал, самой гармонией? Болящий дух врачует песнопенье...
И таких парадоксальных поворотов в искусстве множество. Для собственного утешения или одобрения я вспоминаю некоторые стихи, которые, казалось бы, не несут никакой четкой положительной программы. Например, "Кармен" Блока: Так сердце под грозой певучей Меняет строй, боясь вздохнуть, И кровь бросается в ланиты, И слезы счастья душат грудь Перед явленьем Карменситы. Подумайте, при чем здесь Карменсита? А действует.
– Приходилось слышать, что искусство – это молитва, обращенная в никуда. – Мне кажется, что сопоставлять искусство с молитвой вообще не стоит. Потому что молитва – это, даже по этимологии, "прошение". – А славословие разве не молитва? – Да, если сопоставлять, то со славословием. Но только обращенным к миру, а не в никуда. Автор может чувствовать, что этот мир сотворен, или не чувствовать, но его слова обращены к нему.
– У многих поэтов, художников мы ясно ощущаем тоску по Высшему, духовному Существу – по Богу, пусть даже они прямо этого не говорят... – Это одна сторона. В искусстве есть еще радость, которая как бы не связана с окружающей действительностью. Вот эти моменты ликования и радости для меня говорят даже больше, говорят о какой-то тайной вере искусства.
Мир в искусстве предстает иногда в своем непадшем состоянии, как некое воспоминание о рае. Вспомнить о рае – это очень большая вещь. Например, Бродский любил употреблять слово "падший", как бы не замечая, что это слово предполагает, откуда падший. Плохой, мерзкий, скверный – это не "падший". И воспоминание о первозданной красоте – один из важнейших даров поэзии.
– Тема литургических мотивов в русской поэзии, видимо, родилась во многом из Вашей работы над словарем паронимов (то есть слов, одинаковых по звучанию, но разных по значению в русском и церковнославянском. – прим. ред.) Эта работа продолжается? – Да, для этого нужно проверить и старые контексты, требуются коррективы. Теперь у меня есть помощники, и, надеюсь, мы вместе закончим эту работу.
Я люблю эту работу и не отношусь к тем, кто хочет перевода богослужебных текстов на русский. – Почему? – Причин много. Но сам вопрос о переводе проблематичен. Обычно ссылаются на практику перевода славянских текстов на новые европейские языки – французский, английский (я имею в виду православные общины в этих странах), опыт рассеяния этого века.
– Надо заметить, что, скажем, во Франции существует много разных переводов – и это создает массу дополнительных трудностей. – Именно богослужебных переводов? – Даже таких молитв, как "Отче наш". К примеру, тропарь Троицы я видел на французском минимум в трех вариантах. – Дело не в том, что русский язык "хуже" французского, скажем, на котором поют "Иже херувимы", но в том, что отношения славянского и русского – не отношения двух языков, а взаимодополняющие.
Русский не развивал того, что он мог просто заимствовать из церковнославянского, видя в нем как бы собственный высший ярус. – Но так было до XVII века – потом, по словам ученых, "диглоссия перешла в двуязычие". – В каком-то смысле она сохранилась и до сих пор: ведь есть тексты, которые существуют только на славянском, и тексты, которые существуют только на русском.