Страница 3 из 21
А настоящее идёт угрюмо мимо.
Я оставляю плату, труд и торг,
Я принимаю крылья и восторг,
Я говорю торжественно: «Во имя,
Во имя кре́стное, во имя кре́стных уз,
Во имя кре́стной муки, Иисус,
Я делаю все́ дни мои Твоими.»
Господь мой, я жизнь принимала...
Господь мой, я жизнь принимала,
Любовно и жарко жила.
Любовно я смерть принимаю.
Вот на́лита чаша до краю.
К ногам Твоим чаша упала.
Я жизнь пред Тобой разлила.
<24 октября 1936>
Да, надо будет, в гробовой колоде...
Да, надо будет, в гробовой колоде
Всего совлечься — о, не только чувств,
Но даже мыслей, выросших в свободе,
Чтоб дух был трезв, серьёзен, наг и пуст.
И ду́ши с погребальными свечами
Вокруг обстанут. Я же всё одна.
И вот тогда пронзит Господь лучами
Все́ помыслы и душу [всю] до дна.
Любимых нету, и душа убога,
И бьётся сердце на руках Судьи.
И смотрит Он на все́ движенья строго
Грехами перегруженной бадьи.
Сейчас, сейчас, сейчас в века́х настанет
Последний срок, последний Божий суд, —
И ангел трубный в небеса воспрянет,
И чаши гнева в бездну упадут.
Ещё до смерти будет суд...
Ещё до смерти будет суд,
Мой, собственный и безпощадный,
Когда возьмут и унесут
Монашеский наряд нарядный.
С укором перечислят мне
Мои грехи святые сёстры.
И суд велит гореть в огне.
И это будет новый постриг.
<1938>
Жить в клопиной нищенской каморке…
Жить в клопиной нищенской каморке…
Что то день грядущий принесёт?
Нет, люблю я этот тихий гнёт,
О, Христос, Твой грустный мир прогорклый.
……………
Не внезапно, не в иные сроки,
А всё время, с горем пополам,
По моим по сумрачным углам
Виден мне простор иной, широкий.
Нищенство и пыль, и мелочь, мелочь,
И забота, так что нету сил…
Но не Ты ль мне руку укрепил?
Отвратил губительные стрелы?
Всё смешалось: радость и страданье,
Темнота, и ширь, и верх, и дно,
И над все́м звенит, звенит одно
Ликованье.
<1937>
За этот день, за каждый день отвечу...
За этот день, за каждый день отвечу,
За каждую нега́данную встречу, —
За мысль и необдуманную речь,
За то, что душу засоряю пылью
И что никак я не расправлю крылья,
Не выпрямлю усталых этих плеч.
За царский путь и за тропу пастушью,
Но, главное, — за дани малодушью,
За то, что не иду я по воде,
Не думая о глубине подводной,
С душой такой крылатой и свободной,
Не преданной обиде и беде.
О, Боже, сжалься над Твоею дщерью!
Не дай над сердцем власти маловерью.
Ты мне велел: не думая, иду…
И будет мне по слову и по вере
В конце пути такой спокойный бе́рег
И отдых радостный в Твоём саду.
<22 августа 1933>
«И каждую косточку ломит...
«И каждую косточку ломит,
И каждая мышца болит.
О, Боже, в земном Твоём доме
Даже и камень горит.
Пронзила великая жалость
Мою истомленную плоть.
Все́ мы́ — ничтожность и малость
Пред славой Твоею, Господь.»
Мне голос ответил: «Трущобы, —
Людского безумья печать, —
Великой любовью попробуй
До славы небесной поднять».
Из недр встали мертвецы...
Из недр встали мертвецы
И каждый сбрасывает саван,
И ангелы несут венцы,
Чтобы венчать святыя главы.
И сонм святых мужей и жён
Идёт тушить земли пожары.
Сам смысл даёт нам свой закон,
Свивает неба свиток старый.
Искала я таинственное племя...
Искала я таинственное племя,
Тех, что средь но́чи остаются зрячи,
Что в жизни отменили срок и время,
Умеют радоваться в плаче.
Искала я мечтателей, пророков,
Всегда стоящих у небесных лестниц,
И зрящих знаки недоступных сроков,
Поющих недоступные нам песни.
И находила нищих, буйных, сирых,
Упившихся, унылых, непотребных,
Заблудившихся на всех дорогах мира,
Бездомных, голых и безхлебных.
О, племя роковое, нет пророчеств, —
Лишь наша жизнь пророчит неустанно
— И сроки близятся, и дни короче, —
Приявший рабий зрак, осанна.
Каждая мышца свинцом налита...
Каждая мышца свинцом налита́.
Крылья… Но крыльев давно уже нету.
Пасёт мою душу бичом суета,
Неистово гонит кругами по свету.
Ничтожная, нищая, ну ка, пляши,
Оденься в восторги и лги о заветах,
Сегодня покайся, а завтра греши
И повторяй себя в песнях пропетых.
Каким бы тебя раскалённым клеймом
Достойно, позорно навеки отметить,
Каким бы сковать твою шею ярмом,
И истрепать на спине твоей плети.
Пригнись. Иль не слышишь — вот Некто идёт,
Который не числит даров и не мерит.
Он грех умерщвляет и горе берёт,
Безкрылых кидает в надзвёздный полёт.
Рождается снова в пастушьей пещере.
Не надо усилий. Сама Благодать
Окаменелое сердце растопит.
Я даже не смею Его призывать,
Но сам Он призывами душу торопит.
* * *
Когда мне говорят, что жизни я не знаю...[1]
Когда мне говорят, что жизни я не знаю,
Когда мне говорят, что слишком молода,
Тому с улыбкой отвечаю,
Что человека ведь не делают года.
Как часто старец среброкудрый
Не знает жизни, как ребёнок.
А юноша, как будто старец мудрый,
Познал её инстинктом уж с пелёнок.
<1905?>
Когда мой взор рассвет заметил...
Когда мой взор рассвет заметил,
Я отреклась в последний раз;
И прокричал заутро пе́тель,
И слёзы полили́сь из глаз.
Теперь я вновь бичую тело;
Обречена душа; прости.
Напрасно стать земной хотела, —
Мне надо подвиг свой нести.
Мечтать не мне о мудром муже,
И о пути земных невест;
Вот с каждым шагом путь мой у́же,
И давит плечи чёрный крест.
<до 1917>
Мы не выбирали нашей колыбели...
Мы не выбирали нашей колыбели,
Над постелью снежной пьяный ветер выл,
Очи матери такой тоской горели,
Первый час — страданье, вздох наш криком был.
Господи, когда же выбирают муку?
Выбрала б быть может озеро в горах,
А не вьюгу, голод, смертную разлуку,
Вечный труд кровавый и кровавый страх.
Только Ты дал муку, — мы ей не изменим,
Верные на смерть терзающей мечте,
Мы такое море нашей грудью вспеним,
Отдадим себя жестокой красоте.
Господи, Ты знаешь, — хорошо на плахе
Головой за вечную отчизну лечь.
Господи, я чую, как в предсмертном страхе
Крылья шумные расправлены у плеч.
<до 1933>
Дом на улице Лурмель[2]
Наконец то. Дверь скорей на ключ.
Как запущено хозяйство в доме.
В пыльных окнах еле бьётся луч.
Мыши где то возятся в соломе.
Вымету я сор из всех углов.
Добела отмою стол мочалой.
Соберу остатки дум и слов
И сожгу, чтоб пламя затрещало.
Будет дом, а не какой то склеп,
Будет кров — не душная берлога.
На тарелке я нарежу хлеб,
В чаше растворю вина немного.
Сяду, лоб руками подперев…
(Вот заря за окнами погасла)…
Помню повесть про немудрых дев,
Как не стало в их лампадах масла.
Мутный день, потом закат, закат.
Ночь потом, — и тишина бормочет.
Холодом рассветным воздух сжат.
Тело сну противиться не хочет.
Только б не сковал мне волю сон…
Па́хнет пол прохладной тишиною.
Еле ви́дны рамы у окон,
Всё налито гулкой чернотою.
Дух, боренье в этот час усиль.
Тише. Стук. Кричит пред утром пе́тель.
Маслом сыт в лампаде мой фитиль.
Гость вошёл. За ним широкий ветер.
<до 1938>
Не буду ничего беречь...
Не буду ничего беречь,
Опустошённая, нагая.
Ты, обоюдоо́стрый меч,
Чего ж ты медлишь, нас карая?
Без всяких слаженных систем,
Без всяких тонких философий,
Бредёт мой дух, смяте́н и не́м,
К своей торжественной Голгофе.
Пустынен мёртвый небосвод,
И мёртвая земля пустынна.
И вечно Матерь отдаёт
На вечную Голгофу Сына.
<до 1938>
Не всё ль равно? Сначала заболею...
Не всё ль равно? Сначала заболею,
И близких не узна́ю. Будет жар…
Иль смертью уподоблюсь я злодею,
Иль дух уснёт, от дней устал и стар.
Не всё ль равно? Чрез месяц иль сегодня,
Вот в эту самую глухую ночь,
Дотянется до глаз рука Господня
И отберёт весь свет от взора прочь.
Я не услышу, если будут плакать,
Ничьих молитв не буду больше знать.
Средь вечного и благостного мрака
Как каменная лягу на кровать.
Забудут. Нет людей незаменимых
И разрушаются все́ склепы и гроба́.
О, только б слышать: с песней серафимов
Сливается Архангела труба.
О, только б видеть отблеск вечной Славы,
В Тебе исчезнуть, триедичный Свет…
Не спи, душа́. Как эти дни лукавы.
Сегодня срок иль через десять лет…
Не слепи меня, Боже, светом...
Не слепи меня, Боже, светом,
Не терзай меня, Боже, страданьем.
Прикоснулась я этим летом
К тайникам Твоего мирозданья.
Средь зелёных, дождливых мест
Вдруг с небес уронил Ты крест.
Поднимаю Твоею же силой
И кричу через силу: Осанна.
Есть безкре́стная в мире могила,
Над могилою надпись: Гаяна.
Под землёй моя милая дочь,