Страница 55 из 64
Шекспир жил в Англии. Это, должно быть, известно последнему двоечнику. Шекспир жил в Англии, и команды «Челси» в то время еще не было. А вот названные выше самые известные его пьесы местом действия имеют: «Гамлет» - Данию, «Отелло» - Венецию, «Ромео и Джульетта» - Верону. Места действия расположены за пределами родины и драматурга, и зрителей, из которых подавляющее большинство не были ни в Скандинавии, ни в Италии, потому что не было не только «Челси», но и «British Airways». У меня вопрос: почему? Почему места действий в «стране далече»?
У меня есть и полуфабрикат ответа, вычитанный у Мандельштама:
Я получил блаженное наследство -Чужих певцов блуждающие сны;
Свое родство и скучное соседство Мы презирать заведомо вольны.
Возможный ответ содержится в двух последних строчках. Человеку свойственно утомляться от знакомых пейзажей. Он грезит «прекрасным далеко», и все сладкие грезы охотнее связывает с чужой землей и чужим небом, нежели с привычным окружением. Величие в повседневности человеку прозревать трудно, и это ужасно. Шекспировский театр был демократичным, доступным, рассчитанным на широкие массы зрителей. И зритель тот охотнее верил в то, что неземная любовь и неслыханная верность живут не под соседской худой крышей, а под безоблачным небом чужой страны, где «я не был и не буду».
Вот почему мы все хотим любви, грустим от одиночества и вздыхаем о счастье, но оглянуться по сторонам не хотим и позволяем сердцу, как легкому воздушному шарику, носиться в разные стороны. Итак, любовь настоящая есть, но не здесь, а в Вероне. И жизнь фонтаном брызжет, но не здесь, опять-таки, а в Эльсиноре и в Венеции. И есть такой массовый зритель, с которым иначе о любви не заговоришь, как только подбривши усики и облачившись в камзол с кружевными манжетами. Такой зритель недалек, и величие шекспировского гения лишь выигрывает от того, что он умел говорить о высоком с недалеким зрителем.
Все было бы совсем плохо, если было бы только так и не иначе. Все иначе, например, у Куросавы. У него, именуемого критиками «Шекспиром кинематографа», все великое и смешное, манящее и отталкивающее показано на родном, национальном материале. Борьба за власть, тонкий яд предательства, груз ответственности, легший на слабые плечи случайного человека, то есть вся шекспировская проблематика у Куросавы помещены в японскую историю, выражены сквозь специфику японского восприятия. Там есть место и «Королю Лиру», и «Ричарду III». Ну и что, что царь одет в кимоно и сидит на корточках? Во всем остальном проблемы те же и решаются так же. У Куросавы и экранизация «Идиота» не претендует на костюмированное подражание русскому XIX веку. Одежды, речь, интерьеры, мимика, экспрессия - все местное. Один только смысл -всечеловеческий, достоевский, и ради этого смысла снимается кино. Кино снимается ради того, чтобы понял человек: нравственная коллизия, разыгравшаяся в некоей стране в далекую эпоху, должна быть понятна людям других стран и других эпох без дотошного погружения в детали. История одного сердца должна быть понятна всем сердцам именно как нравственная история. И не важно, что при этом пили: теплое сакэ или холодное шампанское.
Итак, есть первый путь: смотреть на костюмированную жизнь иных эпох и сострадать далекому герою, осознавая, что ты и он - люди разных планет. И есть второй путь: богатство человеческого опыта, живущее в мировой культуре, пропустить сквозь свое национальное самосознание, не копируя внешность, но прикасаясь к проблематике. Вообще, наверное, есть разные пути. Есть еще и третий, и четвертый, и пятый. Важно только не бежать от себя или, убежав на время, к себе же самому вернуться. И понять мир можно только не исчезая как личность. Тот народ, который понял другие народы и усвоил их опыт, оставаясь самим собой, не теряя себя, есть великий народ. Ради этой простой идеи я завел весь разговор. И завел я его в очередной раз потому, что наше время есть время самоидентификации и выбора пути. Плюнуть на все свое и полюбить все чужое есть то же самое, что засовывание головы в петлю. Но замкнуться в себе и проклясть все, что «не свое», есть то же засовывание головы в ту же петлю, только с другой стороны.
Великий писатель есть тот, у кого шекспировский размах штормит на 30 квадратных метрах облупленной «хрущевки». Это тот, у кого «Ромео» одет в фуфайку и «Джульетте» не 14, а 40, но боль та же и слезы те же.
Таким же образом и великий народ (внутренне великий, а не только географически) есть тот, который умеет понять, полюбить, пожалеть другого, не потеряв при этом себя самого. Искусство лишь отображает эти ментально-сердечные способности народов.
Куда бы я ни шел и что бы я ни делал, я думаю о Церкви и Родине. О Родине и ее Церкви.
Шекспир говорит об идеале и помещает его далеко. Куросава говорит об идеале и наряжает его в костюм своей отчизны. Я хочу, чтобы наши люди читали и смотрели Шекспира, но действовали, как Куросава.
Ромео и Джульетты ходят по улицам наших городов и целуются в парках на лавочках, не подозревая о том, что про них уже давно все написано. Гамлеты меряют шагами комнаты и вынашивают разнообразные планы, которые уже давно и выношены, и рождены. Стоит только поинтересоваться этим вопросом, чтобы узреть себя со стороны. Тысячи ревнивцев исцелились бы душой и перестали бы пить напрасно кровь из своих подруг, погляди они хоть раз трагедию про мавра венецианского.
Народу нужно думать, расти, стремиться понять себя и мир вокруг себя. Нужно нащупать связи с далеким прошлым и предощутить будущее. Не себя наличного нужно обожествить, и не «чужое далекое» нужно полюбить, но свой сегодняшний день нужно постараться превратить в место встречи времени и вечности, в точку соприкосновения великого с малым.
«Я в мире, и мир больше меня», - говорит человек. «Но мир также и во мне, и я хозяин мира, который ношу в себе», - продолжает человек. Интересен человек, мыслящий таким образом. Народ же, способный мыслить так, как этот гипотетический человек, не просто интересен. Он... боюсь сказать, каков этот народ.
1319 Многослойное чудо о слепом
Никто не способен согрешить только одним грехом. И никто не способен совершить лишь одну добродетель. Добродетели и грехи переплетены и связаны так, что слегка потянув за одно звено цепи, невольно вытащишь большую или меньшую часть ее. Нет в жизни ничего локального, замкнутого в себе, совершенно отдельного. Эти слова справедливы и в отношении чудес.
Исцеление слепого
Чудеса подобны матрешкам. В них всегда за оболочкой явного события, которое трудно не заметить, хранится еще одно чудесное событие, которое меньше по масштабу и узнаваемости, но более изящно. А там, глядишь, и еще одно чудо скрывается, совсем крохотное, но оттого более ценное, как гвоздики, Левшой смастеренные. Таким многослойным чудом предстает дарование зрения слепому от рождения.
Глаз - самый, вероятно, тонкий орган человеческого тела. Ювелирная работа великого Художника, вот что такое глаз, и чтобы в этом убедиться, достаточно пообщаться с офтальмологом, или познакомиться с соответствующей популярной литературой. В силу необходимости, все, что тонко и изящно, то легко ломается и трудно восстанавливается. Таков и орган нашего зрения. Повредить его легко, но исцелить трудно. Поэтому дарование зрения совершенно слепому человеку есть дело большего могущества, нежели хождение по водам или изгнание демонов. Но это - первый слой.
Человек был с рожденья слеп. Он никогда не видел ничего! Получив же возможность видеть, он стал смотреть на мир так, словно у него уже была эта способность. Попробую пояснить. Человек после рождения почти слеп. Он не сразу видит мир ясно, но постепенно привыкает к нему, узнает его и себя в нем. Иначе огромный мир ворвется в сознание человека и разорвет его. Тот же исцеленный сразу увидел мир и увидел так, словно всегда привычно на него смотрел. Христос, таким образом, не просто дал ему зрение, но дал и ту способность видеть, которая в обычном порядке приобретается постепенно.
Еще одно. Если человек болен глазами и перенес операцию, то повязки никогда не снимают резко. Та вынужденная тьма, которая стоит перед больным человеком, должна рассеиваться постепенно. Повязки снимают не сразу, глаз приучается сперва к сумеркам и боится ослепительного света.