Страница 10 из 64
Вот, в подтверждение, цитата от классика.
Торнтон Уайлдер в пьесе «Наш городок» описывает жизнь местечка Гровер-Корнерс в штате Нью-Гемпшир. «Восемьдесят пять процентов протестантов, двенадцать процентов католиков, остальные не принадлежат ни к какой Церкви». Типичная провинциальная Америка, большинство жителей которой дольше границ своего штата никогда не выезжали. Они же, добавим, и являются электоратом республиканцев.
С первых страниц пьесы Уайлдер знакомит нас с городком, перечисляя храмы, в нем расположенные. Вот текст: «Церковь конгрегации - там, пресвитерианская церковь - через улицу. Методистская и униатская церковь - там. Баптистская - в той стороне, около реки. Католическая церковь - дальше, за железной дорогой» А всего-то жителей в городе - 2 642 человека (!)
Прежде чем наши путеводители по городам и весям не будут начинаться таким вот обзором церквей города, не думайте, что люди правильно поймут хоть что-то в окружающем их мире.
«Восемьдесят пять процентов протестантов, двенадцать процентов католиков, остальные не принадлежат ни к какой Церкви». Это значит, что только три (!) процента населения подобных городков в начале прошлого века в религиозном отношении были, что называется, «не пришей кобыле хвост». Сделаем скидку на прошедший 20-й век с его массовыми сумасшествиями, и добавим к этим трем - еще десять процентов атеистов и агностиков в веке 21-м. Все равно религиозных людей получается очень много.
А у нас наоборот: только 5-10 процентов кое-что поняли или начали разбираться в серьезных вопросах. И они-то сидят тихо, думают, молятся Богу, обмениваются важной информацией. Остальные, не отличающие Баха от Оффенбаха, желают активно менять мир, не меняя себя самих. Желают подражать чьей-то гражданской позиции, не подражая одновременно ни их трудолюбию, ни их религиозности. Это глупо и бесплодно, подобно выращиванью риса за Полярным кругом.
Но в мире, действительно,что-то меняется.
Дело не в Штатах. Дело в нас. Это нам нужно уразуметь, что подлинная религиозность не только не чужда напрочь политике, но, наоборот, востребована политикой. Без вспышек подлинной религиозности политика превращается в дьявольский водевиль, и наш народ знает это не понаслышке. Сам политик не обязан быть непрестанным богомольцем, как некоторые «тишайшие цари». Но лидеру большого государства и в самые отчаянные исторические моменты, и среди рутины повседневных дел, нужны мудрые советники и искренние богомольцы, как нужен был Сергий Московским князьям; как нужен был Филарет Всероссийским монархам.
А покамест нам нужно прислушиваться, присматриваться, накапливать знания и делать выводы. Религиозная безграмотность есть высшая степень безграмотности, вернее - низшая точка ее. И не верьте людям, которые как высшие ценности предлагают только цифры валового продукта и потребительские стандарты. Это - не всё. Безыдейное общество - не народ, а клякса на карте, и служитель идеи всегда сильней любителя пожрать. Нужно читать Евангелие и прислушиваться к совести. Нужно оперировать не только понятиями: «выгодно - не выгодно», «дорого - дешево», но и понятиями: «нечестие - праведность», «грех — святость», «Бог благословил - Бог не благословил».
Это - вызов времени. Это - требование истории. И даже повседневные сводки массовой информации, якобы нейтральной и не ангажированной, требуют уже сегодня от нас религиозной грамотности.
1160 Сталкер и его спутники
Работа экскурсовода трудная. Зная одну из тем мировой истории, или искусства, или литературы до донышка, до генетического уровня, он вынужден день за днем рассказывать по верхам одну и ту же тему пестрым толпам туристов и посетителей. Паркет скрипит под ногами. Воздух, насильно погруженный в тишину, кажется застывшим.
«Пожалуйста, не шумите», «Сфотографироваться вы сможете позже», «Не трогайте руками экспонаты», «Если у вас будут вопросы, вы сможете задать их в конце».
Вопросы люди задают редко, экспонаты трогают постоянно, слушают невнимательно и у многих вид такой, словно их из школы централизованно привели и они отбывают повинность.
«Весьма не сложно сделаться капризным
По ведомству акцизному служа», - говорил поэт.
«Весьма не сложно сделаться мизантропом», - говорю я, - «работая экскурсоводом»
Некоторые, всю жизнь проведшие в тишине экспозиций, и сами становятся похожи на экспонаты и на живые приложения к стендам и артефактам. Другие, только что вышедшие из университетов, восторженны и любят свое дело, как первую любовь. Им обыкновенно к концу рабочего дня шикают старшие, утратившие творческий пыл: «Наденька, не увлекайтесь. Скоро закрываемся» И есть третьи, те, что похожи на мизантропов. Это молодые люди (чаще - женщины), хорошо знающие свое дело, но с горечью осознающие себя мечущими бисер перед, сами знаете кем.
Они презрительно-сдержаны и дежурно тарабанят заученный текст так, как если бы жарили глазунью нелюбимому мужу. А ведь могли бы (в случае любви) развернуться всей душой на встречу людям и пропеть такую песню, что ожили бы даггеротипы на стенах, и разразились бы боем давно не ходившие часы.
Но кому петь? Соловей тоже может утратить голос в рабстве, и тем быстрее, чем чаще будет подходить к его клетке отобедавший хозяин и, масляно улыбаясь, просить: «Спой, птичка»
«А ведь он наш друг», - говорю я. «Он» это - экскурсовод, а «мы», это - пастыри, учителя, педагоги, родители. Христиане, в конце концов. Дай Бог, чтоб отшумели навеки те времена, когда человек гордился тем, что он «университетов не заканчивал», и с удовольствием при этом крутил на пальце наган перед оробевшим гражданином в пенсне и галстуке. Дай Бог, чтоб человек не выпячивал грудь колесом при словах «я этого не знаю», дескать «и знать я этого не хочу», а чтобы учился человек с любовью и без стыда. И в деле этом экскурсовод - не последний помощник.
В одном музее, имя которого слишком громко, чтобы поминать его лишний раз, очередной экскурсовод в летах стоял перед очередной группой местных жителей и гостей города, заполнявших брешь в образовании посещением всемирно известного места. В двух словах познакомив граждан с той жемчужиной, внутри которой они находились, сказав немного о количество экспонатов и о времени, которое нужно затратить, чтобы увидеть хотя бы половину из них, экскурсовод наконец задал вопрос. Дело было в годы Советские, незадолго до смертных конвульсий рабоче-крестьянского государства, поэтому лексика была соответствующей.
«Товарищи, кто из вас знает что-нибудь о Жертвоприношении Авраама?» Несколько человек робко подняли руки.
«Кто из вас слышал, хотя бы краем уха, об истории Иудифь и об Олоферне?» Опять несколько рук.
«Поднимите руку те, кто в общих чертах знает историю Прекрасного Иосифа?»
Она спросила еще про самарянку, про медного змея, кажется, про дочь Иаира. А затем сказала, обращаясь к тем, которые робко поднимали руки: «Вы, пожалуйста, идите за мной. В следующих залах все картины, так или иначе, связаны с библейской тематикой»
«Ну, а вы, (она хотела сказать «господа», но сдержалась) товарищи, дальше осматривайте экспозицию по личному плану. У меня, простите, нет времени отвлекаться на объяснение хрестоматийных библейских сюжетов»
Как вам история? Тот, кто рассказывал ее мне, оказался в группе «посвященных», поскольку слышал что-то о чем-то и рискнул поднять руку. «Я не простил бы себе», - говорил он, - «если бы не увидел и не услышал того, что было предложено в последующей экскурсии. И острый стыд, рожденный нашим общим невежеством, стал с тех пор движущим мотивом моего чтения и самообразования».
Мир интересен. Мир красив, как звездное небо, где каждая видимая звезда - известный интересный человек, а бесчисленные невидимые для глаза звезды - люди вообще, интересные, хоть и неизвестные. И память сшивает распадающийся мир воедино, память историческая, память культурная. Беспамятство же это - смерть и распад, рожденный не тем, что «мамка в детстве уронила», а тем, что «мне это - без надобности».
Вандалы мочились в александрийские вазы из куража, и разбивали мраморные статуи из-за утилитарной бесполезности. Смерть же христианской цивилизации придет, как внутренне варварство. И творцом этой смерти, ее Хароном-перевозчиком будет сытый, но вечно недовольный бездельник, скрыто и люто ненавидящий все то, что не может или не хочет постичь. Он лучше придумает себе новое искусство, в котором экспонатом станет разрубленная свиная голова, чем решится на терпеливый труд знакомства с шедеврами.
Между тем высокая культура это не «цацки», и изучение ее не есть способ убийства времени. Она может быть преддверием к катехизации, как мы, надеюсь, показали на примере. Но она же есть и способ выживания.