Страница 16 из 66
Думаю, нет такой нужды, в которой мы не нашли бы помощника из числа святых Печерских угодников Божиих. Узнать об этих врачах и обратиться к ним за помощью — необходимый труд всякого больного, знающего о своей болезни.
Киев красив с высоты крутого правого берега, на котором расположилась Лавра. Отсюда город не кажется шумным. Поезд метро, бегущий по одноимённому мосту, похож на проворную гусеницу. Машины — те и вовсе движущиеся точки. А Днепр всё так же течёт, как и во времена Антония и Феодосия, и всё так же смотрятся в него, как в зеркало, проплывающие облака.
Если мы отсюда, с лаврской высоты, не смотрели на Киев, значит, мы никогда не были в Киеве. А если камень лаврских дорожек помнит тяжесть нашей походки, но пещеры Лавры не помнят нашего молитвенного шёпота, значит, мы никогда не были в Лавре.
634 Зайдя в маршрутку — перекрестись?
«В одном из недавних номеров «Уикенда» в «Православном календаре» упоминалось об особом неравнодушии водителей маршруток к иконам целителя Пантелеймона. Но ведь на самом деле под передним стеклом или на стекле кабины помещается настоящий иконостас — порой число икон, вывешиваемых водителями, достигает десятка. Часто они соседствуют с указателем цены за проезд, с шутливыми предупреждениями: «Остановок «тута» и «здеся» на маршруте нет»... Интересно узнать, что думают представители духовенства о подобном».
В. И. Бобер,
с. Новая Троянда Киевской обл.
— Ничего плохого в том, что в маршрутном такси или в автобусе устроен небольшой «иконостасик», нет, — утверждает сотрудник Синодального отдела религиозного образования, миссионерства и катехизации УПЦ МП, настоятель храма Преподобного Агапита Печерского при Национальном медицинском университете им. А. А. Богомольца протоиерей Андрей Ткачев. — Лишь бы не было к иконам некоего шаманского отношения — как к талисманам.
Если же перед выездом на маршрут водитель обращается к Богу с молитвой, то ездить в его машине однозначно безопасней, чем в той, где нет иконы.
— То есть молитва сама по себе обязывает и дисциплинирует?
— Кроме всего прочего. Именно поэтому ездить в маршрутке, в которой вместо образа Иисуса Христа наклеены не вполне пристойные изображения, опаснее. Ведь водитель, как любой человек, хочет видеть снаружи то, что у него внутри. Если внутри у него идеал распущенности (а это ведь проявляется во всем, в том числе и в поведении на дороге), он и карточку повесит беспутную.
— Но как раз в последние десятилетия я не вижу в транспорте ничего, подобного гэдээровским переводным картинкам, столь популярным у советских водителей.
— Ну и хорошо. Огорчает, правда, что вытеснившие их иконы печатаются на очень недолговечном материале (потрепанные иконы нужно предавать огню, а пепел топить в водоеме или закапывать в землю). Обилие бумажных образов — достаточно серьезный вызов иконопочитанию. Икона ведь всегда изображалась либо на стене, либо на дереве.
Поэтому лучше молящемуся человеку иметь перед глазами одну красивую икону, чем двадцать дешевых. Если красота побуждает к молитве — лучше не придумаешь.
— Не есть ли тогда бумажный иконостас на панели приборов признаком как раз шаманства, о котором вы говорили, — отношения к иконе как к некоему оберегу, который, мол, призван оградить от ДТП?
— Сама по себе икона не действует. Она оживает в молитве обращающегося к Богу и действует с Богом.
— Ну а если даже при водителе-«шамане» кто-то из пассажиров зайдет и перекрестится на иконы, то, может быть, хотя бы на время его проезда в маршрутке станет безопасней?
— Совершенно верно. Возможно, ради такого пассажира эта икона там и висит.
Дмитрий СКВОРЦОВ
639 Между прошлым и будущим
Один богослов назвал настоящее лучом, беспрерывно скользящим от уже потерянного прошлого к ещё не существующему будущему. С этой точки зрения категория времени — иллюзия. И в то же время, каждое короткое мгновение нашей жизни — это ступень лестницы, ведущей либо ввысь, к духовным высотам, либо вниз, в бездну падения.
Совесть будит память. Разбуженная память хочет усыпить совесть, чтобы человек не уходил плакать в пустынное место, а привычно занимался обычными делами.
Для совести все совершённые дела не имеют срока давности. Все дела, имеющие нравственную оценку, совершены «сегодня». Так думает совесть. Поскольку она — от Бога, а Его жизнь — это вечное «днесь».
Время обманывает человека. На том бывшем поле, на том месте, где Каин убил брата, сегодня, возможно, стоит многоэтажный дом. А может, там — площадка для гольфа. Вы скажете играющим: «Люди! Не играйте здесь в гольф! Здесь совершилось первое в человеческом мире убийство!» — А вам ответят: «Ну и что? Не живите прошлым. Живите настоящим. Играйте с нами».
Быть может, это логично. Но у совести есть своя логика. Совесть упёрта и не всегда согласится даже выслушать сторонние доводы. «Вчера», «год назад» и «до Рождества Христова» для неё существуют одновременно. Раз грех, значит, грех, и нет срока давности.
Когда мы говорим (например, листая фотоальбом) «это я в школе», «это я в армии», то смысловое ударение у нас падает на текущие и изменяющиеся обстоятельства: «в школе», «в садике», «на отдыхе». Для совести же важно то, что и там, и там, и везде — один и тот же «я».
Воспоминание о грехе обожгло тебя, но ты тут же дал приказ выступить вперёд армии оправданий. «Я не знал», «это было давно», «я в этом каялся», «так все делали». Если отдельную отговорку превратить в камень, то их количество будет достаточно для строительства большого здания. И ты даже можешь сказать со временем: «Учитель, смотри, какие здания!» Но непременно услышишь в ответ: Истинно говорю тебе. Не останется здесь камня на камне (см. Мф. 24, 2).
Спрятанное будет найдено, забытое вспомнится, то, о чём, казалось, не знал никто, будет провозглашено на крышах.
Подумаешь об этом, сидя на верхней полке в сауне, и по спине пробежит холодок. Вникнешь в это, стоя на остановке трамвая в крещенский мороз, и станет вдруг так жарко, что шапку снимешь.
Прошлое не исчезло. Оно просто спряталось. И тем страшнее будет потом его внезапное появление.
Будущее тоже плодит обманы и умножает иллюзии. Оно само — будущее — ещё не наступило. Ещё оно само является только возможностью, но оно уже пытается нам лгать и умножает обещания, как аферист при торговой сделке. В нашем фантастическом будущем мы думаем, что всё успеем исправить, мы залижем раны, прикроем наготу и стыд красивой одеждой, благородной тяжестью хороших дел перевесим мусор ошибок и подлостей. В общем, «Мы заживём... Мы увидим небо в алмазах... мы будем много работать и честно есть хлеб.» Как Манилов, возможно, мы построим чудесный мост или даже осчастливим разом всё человечество.
Когда щёки болезненно румянятся от сладких мечтаний, совести тяжело восстать против этой фикции. Всё-таки мечтается о хорошем. И кому из нас не близки слова из арии князя Игоря: «О, дайте, дайте мне свободу! Я свой позор сумею искупить»? Кто и как в действительности «искупил свой позор», получив «свободу», знают, опять-таки, только Бог и совесть. Очевидно лишь то, что мечтать бывает очень вредно. Растравленный мечтами, воспалённый ими ум способен с ещё большей силой отвращаться от действительности, гнушаться ею, удаляться от практической деятельности. Любые серьёзные перемены требуют упорства и подчас рутинного труда, когда желаемая цель кажется удаляющейся, а не приближающейся. Любитель фантазий и быстрых результатов редко способен вынести полуденный жар и тяжёлую работу.
Жить в долг — некрасиво. Опасно привыкать к кредитам, особенно если берёшь их ради вещей и целей второстепенных. Будущим, как кредитом, нельзя расплатиться за прошлое. Надеждой на будущее добро нельзя заглушать нравственную боль, рождённую прошлым.
Его, будущего, может вообще не быть. Ножницы в руках главы приёмной комиссии легко перерезают ленточку на сдаваемом объекте. Ножницы смерти ещё легче перерезают ленточку нашей жизни.
Чем менее «объект готов к сдаче», тем невыносимее внезапное вторжение смерти в наши планы на будущее.
Бесплодным фантазиям о будущем соответствуют ностальгические воспоминания о былом. В «Степи» у Чехова юный герой слушал разговоры взрослых на ночлеге у костра. Ему казалось, что он видит перед собой глубоко несчастных людей, которые были безмерно счастливы в своём далёком прошлом. Этот вывод неизбежно рождался из услышанного. Обо всём, что наполняет их жизнь сегодня, люди говорили с раздражением, или злобой, или брезгливой усталостью. Когда же они вспоминали прошедшие годы, то глаза у них загорались и в голосах начинали звучать бодрые нотки. Там, в прошлом, они были сильны, умны, любимы и, главное, счастливы. Чехов вкладывает в уста юному герою важный вывод: «Русский человек не любит жить. Он любит вспоминать о жизни». Если в чеховском слове мы узнаём себя, значит, у нас внутри не всё в порядке.