Страница 38 из 62
Об этом сложном мире можно говорить часами. Его можно накладывать на повседневный мир, пытаясь ключом искусства открыть запертые бытовые двери. В этом мире можно представлять себя самого. К нему можно подбирать костюмы и делать наброски декораций. Этим, в том числе, и занимались в доме Ливановых, как говорит об этом Василий Борисович. И была у них в доме следующая игра. К многочисленным друзьям и знакомым отец и сын, ради творческого интереса, подбирали театральные типажи. Скажем, кто будет хорош в образе звездочёта? А кому подойдёт шутовской колпак? А кто похож на образ льстивого царедворца? И так далее. Когда к людям мысленно подбирали идущий к ним узнаваемый образ и совершали мысленное переоблачение и погружение в роль, то с удивлением обнаруживали если не тождество, то сильное приближение, схожесть между реальным человеком и театральным персонажем. Вот сила искусства. Оно даёт нам иногда силу и способность разобраться в жизни самым неожиданным способом. И Серого Волка лучше всех сыграет тот, кто сам немножко Серый Волк.
Говорят, во времена Шекспира в театре нередко ловили разыскиваемых преступников. Те, узнав себя самих в сценических злодеях, начинали рыдать и плакать. Да что говорить! И действующий, и предыдущий президенты США, без сомнения, реальные люди. Но мистер Пиквик и Д’Артаньян — не менее реальные люди, как ни странно. И ещё большой вопрос — кто больше влияет на человечество?
Ради этого сюжета с попыткой угадать в человеке максимально близкий к нему сценический образ и был начат разговор. Театр способен вскрыть нечто тайное в человеке — и в актёре, и в зрителе. Воспитательная и образовательная роль не только профессионального, но и аматорского театра, различных студий и кружков требует серьёзной переоценки. Как спортивные секции способны избавлять общество от потенциальных преступников и дарить олимпийских чемпионов, так и театральные студии и кружки способны разрыхлять в человеке дремлющие глубины, рыхлить почву под посев. Понимаете, какой посев?
Это бывает редко, но всё же бывает. Ты видишь в метро на соседнем кресле человека в очках и с портфелем, и по костюму понимаешь, что статус его — не выше учителя средней школы. Но по выражению глаз и рисунку профиля со страхом думаешь, что он похож на царя в изгнании. И из тысячи бомжей, могущих играть только «На дне», один обязательно похож на короля Лира. Бродский так говорил про Ахматову: глядя на неё, понимаешь, что этой страной когда-то правили женщины. В человеке, то есть, можно угадывать то, чему жизнь не позволила раскрыться, что спит на дне или ждёт своего часа.
А есть и другие примеры. Прочтёшь анкету — перед тобою рыцарь без страха и упрёка, но посмотришь в глазки — Яго. Есть и мещане во дворянстве, что могут всё купить, но лучше бы рта не раскрывали. Есть подлинные свинопасы в горностаевых накидках. Сколько всего есть! И всю эту пестроту и многообразие (а живое не может не быть многообразным) настырно одевают в серость, именуя последнюю равенством.
Рыцари, пажи, мимы. Латы, перья, кружева.
Всё это никуда не исчезло, просто утаилось от глаз. Есть и отточенная сталь, и ржавое железо. Есть и дешёвая бижутерия, и настоящие драгоценные камни. Есть пиджак, надетый на голое тело, с ложными манжетами и манишкой, а есть и полноценная одежда, говорящая о состоятельности и аккуратности своего хозяина. Всё есть, только нужно уметь это видеть. Для того и искусство. Для того и книги, в которых, по слову Декарта, лучшие люди мира сообщают нам свои лучшие мысли.
Человек и живёт для того, чтобы «думать, чувствовать, любить, свершать открытья». Одно из таких небольших, но важных, открытий я нашёл на страницах книги о Пастернаке; книги, написанной человеком, лучше всех сыгравшим Шерлока Холмса и подарившим голос Карлсону, который живёт на крыше.
1692 Время проходит
Время проходит. Ничего не поделаешь. Стоит даже радоваться. Пусть оно движется и не останавливается до самой встречи с вечностью. Пусть не возвращается вспять и не закупоривается, как вода в водостоке, чтобы потом хлынуть внезапным потоком. Пусть просто проходит.
Оно проходит мимо, как если бы ты сидел у окна, а оно шло, как красивая женщина, до которой тебе (спасибо старости) нет никакого дела. Или так: ты сидишь в приморском кафе за столиком среди безлюдья жаркого полдня, а оно проходит мимо, как кораблик на горизонте. Кораблик движется, и ветер обдувает твое лицо, и волны мерно ухают о берег, а время про-хо-дит.
Это если «мимо». А если рядом и на встречном курсе? То есть как если бы ты стоял близко к железнодорожному полотну, а время появлялось точкой поезда на горизонте, там, где параллельные рельсы сходятся, как в геометрии Лобачевского. Оно быстро неслось бы в твою сторону, угрожающе вырастая в размерах и стуча колесами, а потом ж-ж-жих! - и прогрохотало бы мимо, раскачав под ногами землю, взъерошив на голове волосы, оглушив.
Кроме «мимо тебя» и «рядом с тобой» есть еще «через тебя». Это как пуля - сквозь мягкую плоть; как уличный свет - сквозь прикрытые жалюзи; как игла - сквозь ткань или как ветер - сквозь пальцы.
Время, дующее в лицо, делает человека парусом. (Интересно, куда плывет это судно и кто его капитан?) Если ты крепок фактурой, то время ударит тебя в грудь, а ты окажешь сопротивление. И оно прогнет и надует тебя, наполнит тебя собой. Руками и ногами ты вцепишься в верх и низ мачты, и, благодаря твоей неподатливости, корабль двинется с места. Время будет трепать тебя и играться. Оно не раз ослабит нажим, и ты расслабишь на время затекшие пальцы. А потом оно опять упрется в тебя, и со временем ткань, какой бы крепкой она ни была, начнет растрепываться, рваться и расходиться на полосы, пропускать ветер сквозь себя. Ты не удержишь времени в себе, и оно потечет дальше.
То мимо, то рядом, но при этом постоянно и сквозь человека проходит время. Как поезд, как корабль, как пуля, как ветер.
Я живу во времени и если могу говорить о нем, то только потому, что я не весь во времени. Что-то должно быть во мне и от вечности, чтобы время ощущалось мною. Иначе эти слова - попытка посмотреть в затылок своему отражению в зеркале. И по этой же причине наличия вечности в человеке тяжелые доспехи цивилизации зарастают плющом поэтических ассоциаций, как давным-давно брошенные в джунглях города.
Эти металлические, эти тяжелые вещи - поезд, корабль, пуля - эта концентрация ума и гордости человеческой, вещи, придуманные и созданные как отрицание всякое поэзии и как триумф практицизма, в конце концов тоже сдались поэзии и поддались мысленному облагораживанию. Они тоже стали символами хрупкости, текучести, беззащитности.
Железо сильнее плоти, а время сильней железа. Но вечность сильнее времени, а человек будет-т аки жит ь вечно .
Человек сделал мир железным, когда совсем потерялся и заблудился вдали от дома Отца. Он ощутил себя маленьким и никому не нужным. В это же самое время он сжал в руке пистолет, потому что почувствовал: весь мир с ним воюет. Но все это временно и хрупко. И даже стук тяжелых колес, и дым из трубы, и свист на полустанке в конце концов умещаются в слово «поэзия» и дают человеку ощущение странничества.
Кронос пожирает детей. Только такой метафорой время, несущее распад, изображалось античностью. Это было тогда, когда воздух из опустевшего Христова гроба еще не смешался с воздухом остального мира. Сейчас по-иному. Всегда есть место элегии, но уже не должно быть места отчаянию.
Время проходит, пролетает, проносится, и его не нужно ловить. Пусть движется и старит человеческую кожу, крошит металл и измельчает скалы. И пусть не только движется, как нечто холодное и пустое, но идет к цели, как идет в бухту корабль на море и к станции - поезд по рельсам. Раз во времени все еще живет человек, пусть оно движется, наполняясь положительным смыслом. Оно будет течь и течь, сколько Бог прикажет, а затем кончится, и наступит пора поставить точку в конце пути. Ту самую точку, которая вполне конкретна, но которой геометрия не дает определения.
1695 Карлики на плечах гигантов
Зачем нужны филологи, психологи, антропологи и прочие «ологи»? Вопрос не из лёгких.