Страница 31 из 62
Ант и-юродивые
Протоиерей Андрей: Отношения христианского мира с театром всегда были непростыми. Но реальность такова, что театр в человеческом обществе неизбежен — в той или иной форме. Например, анекдоты. Это же в чистом виде монологи актёров-любителей... В какой-то момент христианству пришлось смириться с тем, что просто отменить, исключить театр из жизни — невозможно. Европейское Средневековье предложило свои формы замены — пьесы на священные сюжеты, исполняемые на площади перед собором, и так далее. Однако в итоге именно христианский мир — Германия, Англия, Франция — превратил сцену в школу.
Алексей Лисовец: Я пытался понять, почему Церковь относилась к театру по большей части негативно: в Европе позволялось только моралите*, в России театральная жизнь долгое время исчерпывалась «пещным действом о трёх отроках»1. А скоморохов — тех вообще на костры, языки им вырывали. Почему?
* Моралите — особый вид драматического представления в Средние века и в эпоху Возрождения, в котором действующими лицами являются не люди, а отвлечённые понятия. В XIV-XV вв. моралите выделяются в особый вид драматических представлений, цель которых — нравоучительная; а так как лучшее средство сделать порок ненавистным есть его осмеяние, то нравоучение моралите легко переходит в сатиру.
Просто у театра есть две составляющие — театр поучает и развлекает. Одно без другого быть не может. Но развлекательная сторона театра — сейчас это особенно очевидно, актуально и порой даже противно — человека удаляет от Бога, если называть всё своими именами. А поучительная сторона — она приближает, но требует усилий, она не так легко и комфортно проглатывается. Поэтому в хорошем театре всегда присутствовал некий баланс: развлекая, поучать. Делать человека лучше. Но человек так устроен, что он с удовольствием выбирает то, что легче. А развлекательная сторона — и легче, и веселее, и в экономическом смысле привлекательней, и так далее.
П. А.: Мы помним, что понятие «театр» не тождественно самому себе на разных исторических отрезках. Зрелища, против которых выступали святые отцы во времена ранней Византии, никак не сопоставимы с таким явлением, как русский театр конца XIX века.
Думаю, при всей этой диалектике, театр ещё и отвлекал человека от Церкви, удерживал его внимание, составлял своего рода конкуренцию.
А. Л.: Отчасти да. В этом контексте уместно поговорить о скоморошестве, ведь оно в каком-то смысле было для Церкви не просто «конкурентом», но более того — идейным противником. Надо понимать, что скоморошество представляло собой совершенно «экстремистский» театр. Оно не то что отвлекало от Церкви — оно развращало. Некая сила вражеская. Хотя из скоморошества родилось и нечто полезное: то, что их витальность сохранила тонус народный, — это позитив несомненный. Тот же анекдот, шутка-прибаутка. Сколько музыкальных инструментов сохранилось благодаря им. Однако эта культура, в сущности, блудовская, она и сегодня живёт за счёт интереса к тому, что ниже пояса.
П. А.: Смешное и срамное одновременно.
А. Л: Кроме того, она спекулирует и вдохновляется антихристианскими, сатанинскими, символами и смыслами. Если бы суть скоморошества исчерпывалась только похабщиной, думаю, не было бы с ним такой кровавой борьбы.
П. А.: Вплоть до того, что, например, в киевском Софийском соборе на фресках скоморохи изображены в аду. Мне кажется, скоморох — это такой анти-юродивый, юродивый наоборот. Есть юродивый ради Христа, а тут юродивый ради. не Христа. Скоморох заметно асоциален, одет вызывающе, скоморошествует не «на работе», но даже в быту, и по смыслу он противоположен юродивому. Юродивый ведёт людей к Богу и совершает о них молитву, а этот — паразитирует на человеческих страстях, что-то с этого имея.
А. Л.: Наверное, со временем эти две крайности сближались. Высоцкий, в частности, продолжатель двух этих противоположных традиций.
П. А.: Он и поучает, и обличает, и развлекает. Симбиоз юродивого и скомороха — это код Высоцкого.
А. Л: Ещё пример — Мамонов. Иван Охлобыстин на каких-то ранних этапах своих поисков.
П. А.: А для Руси ведь характерно обилие юродивых. На Руси же юродивые — самые любимые святые. Интересно: юродство родилось на Востоке, где можно на земле спать, где затраченная калория возвращает тебе в десять раз больше, чем у нас. Плюнул — выросло, висит — сорвал, течёт — попил. А в странах, где нужно валенки носить и дровами на зиму запасаться, — юродствовать трудно: на улице не поспишь и голым не походишь особо. Но юродство родилось там, а расплодилось здесь. Псковские юродивые, Ксения Петербургская, московские нагоходцы, — холоднейшие ведь места. Их у нас огромное количество, и до сегодняшнего дня сохраняется любовь народа к этим Божиим людям. Если в народной душе есть такая тяга к юродивым, соответственно, особым будет и отношение к этим анти-юродивым.
.Мы зацепили интересную тему: убийственный синтез юродивого и скомороха. Я вспомнил о клоунах. Вот есть просто комик, какой-нибудь Петросян, — а есть клоун. Клоун ведь тоже немножко сын скомороха. Это искусство, кошмарно глубокое, которое не разрушает, которое, быть может, лечит смехом. Мне кажется, клоуны растворены в социуме, присутствуют в нём, как золотоносные жилы.
А. Л.: Драматургия в хорошей клоунаде — всегда притча, история о сложности мира, о ленте Мёбиуса, о противоречивости мироздания. Хорошая клоунада человека делает лучше.
П. А.: Да, вот Полунин — он как драгоценность, с годами всё лучше и лучше. Его «Прощание на вокзале» — это ж умереть можно. Ты приходишь посмеяться, а он тебя просто раздавливает.
А. Л.: А Енгибаров — «клоун с осенью в сердце»? Конечно, это традиция скоморошества. Вообще клоунада — это вершина актёрства. Возьмите героиню Джульетты Мазины — клоунессу с грустными глазами, или Чарли Чаплина с его бесконечно грустным взглядом. Это ожившая диалектика, притча, рассказанная без слов, театр в чистом виде, послание от одного человека — к другому. Полнейшая гармония поучения и развлечения: рассказать притчу так, что я буду хохотать — а потом плакать. Клоунада — вершина, потому клоуны никогда и не стремились ни в театр, ни в кино, они настолько востребованы, и очень это чувствуют. Настоящий клоун прекрасно видит, что именно с публикой происходит, и никогда ни на что не променяет этот контакт.
Ребёнка обмануть невозможно, и дети не зря тянутся к клоунам, а хороший клоун легко находит контакт с детьми. Чистота и незамутнённость детского восприятия, искренний посыл, соединение поучения и развлечения. На то, как клоун общается с детьми, можно смотреть бесконечно. От «дежурного» Деда Мороза, в четвёртый раз за день натянувшего фальшивую бороду, дети быстро отвлекаются, а с клоуном такого быть не может.
Человеку нужен человек
П. А.: Камю считал, что театр похож на рисование водой по асфальту. Только создаёшь — произведение исчезает. Кино — другое. Кино, наверное, гораздо ответственней в этом смысле? Аудитория больше.
А. Л.: Для меня мера ответственности одинакова. В принципе, спектакль в первый раз просматривается с тем максимальным впитыванием каждого слова, с каким впервые смотрится фильм. В этом смысле разницы между фильмом и спектаклем — нет.
Вообще театр имеет особую ценность в наш век, при нашей скорости коммуникаций. Сегодня я могу, не выходя из дома, в интернете найти то, что пятнадцать минут назад прочитал на сцене — уже кто-то выложит.
Поэтому я так дорожу тем, что работаю в театре. Какими-то правдами-неправдами столько человек вместе собрались, поднялся занавес, и живой человек здесь и сейчас говорит с тобой. И ты думаешь: как хорошо, что я пришёл, оторвался от компьютера и других вполне комфортных средств коммуникации. Человеку нужен человек, сколько б у него ни было информации.
П. А.: Поэтому прекрасные актёры часто говорят, что зарабатывают в кино, а жизнь их — в театре. В кино — деньги и известность, а вся жизнь, весь профессиональный рост — в театре.
Буди!
П. А.: Если в одно слово вместить всю нашу эпоху, это будет слово «потребляй!». Я бы хотел, чтобы выше этого было «молись!» или «служи!». Или, например, «сострадай!». Врач не может жить под лозунгом «потребляй». В каждой профессии должно быть слово-код. Так, код культуры — «буди!», «зови подумать!».
Искусство должно сказать человеку, что он — загадка. Ведь человек думает, что миром правят секс и деньги, и ещё страх, а потом мы сдохнем (лучше попозже, чем пораньше). Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным, — вот символ веры. Это мысленные трупные пятна на теле человечества, признак гниения. Мне сказал один художник, что искусство мучает человека, и, может быть, эта мука совершает некое искупительное действие, спасение от всех бедствий, что сыплются на человечество. Если не мучишь себя сам как нравственное существо, то тебя будет мучить всё на свете.