Страница 53 из 78
Так продолжалось недели две. Я уже привык к ним, к тем, кого звали Шломо и Хацкель, к тем, на чьих могилах были написаны слова о скорби родных и выгравирован семисвечник. Как тут пришла новость о конце моих скитаний. Можно было пересчитать карманную мелочь и, даже не возвращаясь в каптерку, бежать на вокзал, чтобы электричками добираться домой. Так я и сделал. Напоследок пришел на кладбище, но уже ничего не читал (Евангелие было собственностью сторожки). Просто посидел под деревьями, но уже на христианской части. Было приятно смотреть на кресты и было жалко, что они не стоят в той части кладбища.
Я забыл бы эту историю, как забыл сотни историй своей и чужих жизней. Но я вспомнил о ней, когда среди моих друзей все чаще стали появляться евреи. Они не решали со мной гешефты, не делали шахер-махер и не готовили гефильте-фиш. Они вообще не делали со мной ничего еврейского, но появлялись ниоткуда, говорили со мной о Боге, о Христе, о Суде и потом уходили. Некоторые стали моими друзьями, многие крестились, иных я даже не помню по имени, но за несколько лет их было много.
И вот тут в мои тяжелые мозги пришло ясное понимание того, что глаза с надгробий смотрели на меня с пониманием не зря.
Евреи все же умеют любить своих и переживать о них даже из ада.
306 Юное лицо Рождества
Они не виделись целый год. Он и она. Он — молодой и сильный — ушел в армию, а мать проплакала и промолилась весь год, ожидая сына. Ведь он у нее один. Теперь он вот-вот должен вернуться, и женщина проглядела все глаза в окошко на кухне и радостно вздрагивает от каждого шороха на лестнице.
Эти двое тоже не виделись год. Они любят друг друга, но оба бедны. Чтобы заработать денег на свадьбу, он уезжал далеко от дома. Теперь со дня на день она ждет его возвращения, и сердце в ее груди то сладко замирает в ожидании счастья, то трепещет, как пойманная птица, в страхе перед неизвестным будущим.
Вот и еще двое, ровно год не видевшие друг друга. В прошлый раз он ворвался в ее жизнь как морозный воздух в душное помещение. Он закружил ее в радостном танце, зацеловал, задарил подарками, а потом исчез. После него осталась радость от встречи и грусть от неизбежности прощания. Но те, кто знает его хорошо, недавно ее обрадовали: еще немного — и он вернется. Он — это праздник Рождества. Она — это душа человеческая, верующая в Сына Божия.
Сколько раз мы встречали Рождество, а кажется, так ни разу по-настоящему его еще и не праздновали. Мы уже в Церкви, но мы же все еще на пути к ней, — говорил митрополит Антоний (Блум). Эти же слова справедливы в отношении праздников. Мы так часто встречали и отмечали их. Но может, именно встречали и отмечали, и еще ни разу не праздновали?
Чувство вечной новизны должно всегда сопутствовать человеку. Это непременное условие правильной жизни. И жена должна быть всегда по-новому красива, и пища вкусна, как будто ни разу не ел. Новое утро — разве это не новая жизнь? Хорошая книга — разве это не приобретение друга? Вот и праздники так же. 2008 раз повторенное в жизни Рождество не только не успело приесться и стать обычным. Оно как будто бы до сих пор скрывалось — и только сейчас отнимает покрывало от своего юного лица. Честное слово, мы еще ни разу Рождества не праздновали. То-то в этом году будет радости!
Выдержали пост, причастились, навестили друзей, раздали милостыню, примирились со своей совестью и со всем миром — и вот теперь, испуганные чудом, осторожно идем вслед за волхвами в гости к Богомладенцу. Со страхом заглянем в пещеру. Не нахмурит ли бровки Младенец, не прогневается ли, не заплачет ли, увидев нас? Благословит ли?
Чувствую, что благословит, но все равно страшно. Дай нам, Новорожденный Господи, прожить новый год лучше предыдущего. Не дай уйти из этой жизни неготовыми, посреди грехов, без Твоего имени на устах.
Пусть глобальное потепление растопит снег и намочит ватные усы всех Дедов Морозов в мире. Пусть кто-то где-то при слове «Рождество» представляет один лишь накрытый стол да гуся с яблоками. Мы-то знаем и не забудем, что смысл праздника в том, что во Христе Бог и человек так крепко и с такой любовью обнялись, что теперь не расстанутся вовеки. Эта вечно новая радость опять согревает нас, но так, что оставляет жажду и не дает к себе привыкнуть.
Я жду тебя. Я скучаю по тебе. Сейчас рано темнеет, и я с надеждой всматриваюсь в усыпанный звездами небосвод. Не найду ли ту самую звезду, неповторимую, единственную, Вифлеемскую?
307 Лаборатория одиночества
Есть одиночество метафизическое, и есть — социальное. Первое может родить благо. Второе, чаще всего, — последствие неправильной жизни.
Одиночество должно находиться в гармони с жизнью в обществе. Так же, как ночь и день не мешают друг другу, но составляют полноту. Личность зреет в одиночестве, в холодной пустоте, в которой человеку ясно: и рождаться, и умирать ему приходится одному. В этой пустоте человек взыскует тепла и начинает молиться. И тогда пустота наполняется Богом, прошлая жизнь осмысливается, вечность становится очевидной. Вне одиночества, в толкотне эти вещи недоступны, и мы рискуем остаться на всю жизнь пустоцветом.
Одиноким считает себя человек-рецептор, человек-потребитель, слышащий «на» и не слышащий «дай». Только не умея любить можно чувствовать себя одиноким. У тебя есть руки, и в то же время их нет у тысяч таких, как ты. У тебя есть деньги, и в то же время их нет у тысяч таких, как ты. У тебя есть мысли, песни, одежда, еда, кровь в жилах. А братья и сестры на каждом шагу лишены этого. Если бы ты имел любовь, то тебя покрыли бы благословения согретых тобою людей так плотно, как рыбу покрывает чешуя.
Одинок громоотвод на небоскребе. Одинок космический мусор, выброшенный из орбитальной станции. Никому не нужный, с жуткой скоростью он летает вокруг Земли в безвоздушном пространстве. Все остальные кому-то нужны, если им нужен кто-то.
Раньше, говорят, людей роднила беда. Мать шла на могилу к чужим солдатам в надежде, что кто-то придет на могилу к ее далеко от дома погибшему сыну. С тем же чувством люди давали чужим сыновьям хлеб и одежду. И нравственный закон работал, и кто-то где-то давал хлеб и одежду их сыновьям. Если беда опалила душу, если человек что-то понял в жизни, то он может не запирать дверей на ночь, а на праздник звать к себе всех соседей. Так люди и делали после войны.
Боюсь, что если серьезная беда придет сегодня, то люди больше озлобятся, чем очистятся, больше осатанеют, чем смягчатся, больше замкнутся, чем научатся понимать чужую беду. В обществе есть специальные институты для выделения минимума любви никому не нужному человеку. Дом престарелых, психушка, различные интернаты. Черпак — норма. Сыт, одет — чего еще надо? Весь наш социум превращается в разбитый на ячейки улей, напичканный эгоистами. Каждый житель отдельной ячейки жужжит сам с собой, сам себе признается в любви, проклинает весь остальной улей и жалуется на черствость и однообразие.
Надо бы взять молоток или лом. Надо пробить стену в соседнюю ячейку и спросить: чем я могу помочь тебе, брат? Надо что-нибудь спеть вместе или, соединив усилия, сломать стену в ту из соседних ячеек, где голос надрывней и речи тоскливей. Нужно, другими словами, ломать сатанинскую обособленность, рожденную западным индивидуализмом.
Но все-таки весь человек на общество не делится и к социуму не сводится. Ему нужны и свой столп, и своя пустыня, и свои вериги. Ему нужно выкраивать время для своего одиночества. Можно залазить с четками под одеяло. Можно уходить на ближайшее кладбище и ставить свечи незнакомым покойникам. Можно ставить будильник на три пятнадцать и до шести, пока начнут ездить троллейбусы, вычитать пол-Псалтири. Так или иначе, каждому живому человеку нужен свой затвор. А выходить из него обратно к людям нужно просветленным, очищенным и готовым на добрые дела.
Запад поставил перед нами ряд вопросов. Спасение — от веры или от дел? Что важнее — Писание или Предание? Иметь или быть? Быть или казаться? В разряде этих вопросов — вопрос об одиночестве: одиночество или социум? Вопрос снимается в православном синтезе. И то, и другое. Любовь к Богу хочет уединенной молитвы. Любовь к ближнему стремится в люди. Обе любви по временам смешиваются и рвутся в небо, как одно пламя, чтоб потом разделиться и гореть отдельно. Но только до времени.
308 Привычка к благодати
Один молодой монах спрашивал старца, как спастись. Старец в ответ попросил его вспомнить и рассказать свои ощущения при первом приходе в монастырь. Молодой ответил, что все было ему чудно и свято, все пленяло ум и восторгало сердце. В ответ старец сказал, что нужно до старости сохранять такое же чувство, не давать ему исчезнуть. Нужно служить всем, как меньший и низший, и всегда оставаться вновь поступившим в братство, а не обросшим со временем связями, самомнением, ложными мыслями.