Страница 20 из 78
В каждом селе все знают друг друга как облупленных уже после одного-двух лет соседства. В многоэтажке можно родиться, прожить свою меру дней и выплыть из неё на плечах родственников вперёд ногами, так и не узнав при этом большей части своих соседей. Да что там большей части, даже соседей по лестничной клетке. Но главное отличие села от дома — не в этом. В каждом селе есть храм. Если даже принять во внимание недавнюю борьбу с религией, то храм всё же будет один на два-три села. Иначе и быть не может.
По этой логике вещей возле каждого многоквартирного дома или, по крайней мере, блока домов должна быть церквушка. Она должна быть внутри двора, чтобы звон её небольшого колокола созывал на молитву сотни людей, строивших её, крестившихся и венчавшихся в ней. Она будет ещё органичнее, ещё востребованнее, чем спортгородок или песочница.
Многие православные общины на Западе строят детские площадки вблизи своих храмов, для того чтобы мамы могли спокойно молиться на литургии, а дети — играть друг с другом и кататься на качелях под наблюдением очередной дежурной мамаши. То есть там площадки достраивают к храмам, а нам надо бы пристраивать храмы к площадкам.
Современные микрорайоны спланированы очень человеколюбиво: почта, химчистка, школа, аптека. Всё, кажется, учтено для нормальной комфортной жизни. Но кого? Человека с гуманистическим мировоззрением, человека, мыслящего в центре мира — себя. Если бы в центре мировоззрения строителей наших городов и живущих в них был Господь, то в каждом микрорайоне было бы здание особой архитектуры, чей увенчанный крестом купол указывал бы на Евхаристию.
А так ныне, чтобы помолиться, мало выйти из дома. Нужно садиться в маршрутку или спускаться в метро. Нужно, словом, совершать целое паломничество, потому что место встречи с Создателем в наших городах «человеколюбиво» не предусмотрено. Это ещё и индикатор нашей религиозности. Большинству крещёных людей Бог нужен раз в год — на Пасху, или два раза в год (добавим Рождество). Плюс несколько дней в году нам что-то нужно от Бога: воды набрать, фрукты посвятить. Этим исчерпывается религиозность масс. А если мы придём когда-нибудь, точнее вернёмся, к здоровой религиозности, то у нас появится вполне естественное желание ежедневно или несколько раз в неделю выслушивать вечерню. Услышав звук колокола или била во дворе, мы поспешим на службу, и любимую нами, и понятную нам, а значит, и не тяжёлую, как бы длинна она ни была. Это будет лучшим доказательством того, что мы — христианская страна, что мы не только были, но и вновь стали Святой Русью.
Есть у Крылова басня про гусей. Гонит мальчишка хворостиной гусей, а они недовольно гогочут:
«Мы Рим спасли, не смей нас трогать». Мальчишка им резонно отвечает: «Так то ж не вы. То ваши далекие предки. А вы-то сами что сделали?» И продолжает хворостиной подгонять их, вроде бы даже на кухню. Хвалиться прежним — дело похвальное, но не самое главное. Уподобиться древним, повторить их славу — дело гораздо более высокое. Покуда каждый блок многоэтажек не украсится маленьким храмом, мы не сможем пользоваться именем Святой Руси со всей ответственностью. Наша страна будет не «христианской страной», а страной, где живут отдельные христиане. Разница существенная, и есть над чем трудиться.
270 Хлеб и вино
Стены столовой в школе, где я учился, были украшены разными плакатами. Один из текстов надолго остался в моей памяти. «Хлеба к обеду в меру бери. Хлеб — драгоценность. Им не сори».
Подобные агитки, в стихах и в прозе, встречались тогда часто. Их можно было увидеть в основном в заведениях общепита и в хлебных магазинах.
Спустя многие годы я часто думаю об этом. Что это? Рецидив крестьянского сознания в стране победившего социализма? Память о голодных годах и пережитых бедах? Тревога о национальном богатстве? А может быть — связь с Евхаристией?
Отношение к хлебу насквозь мистично. Оно никак не вмещается в рамки отношения к продукту питания. Ведь, по правде говоря, молоко, яйца, овощи тоже питают, спасают от голода, они тоже — драгоценность, но любовью пользуются меньшей. Если хлеб падал, его поднимали с поспешностью и целовали. Так не поступали ни с картофелем, ни с репой.
В крестьянской (читай, христианской) стране хлеб прочно ассоциировался с Евхаристией, то есть был такой пищей, таким даром земли, который при известных условиях становился Пищей бессмертия и Манной Небесной.
Вот одна из пословиц, говорящая об этом: «Коли хлеб на стол, так и стол — престол. Коли хлеба ни куска, так и стол — доска». Кстати, и стол, за которым ели, был свят, он осмысливался как раскрытая ладонь Божия. Положить на него по-ковбойски ноги или на него сесть было собственно поруганием святыни.
Будучи сыном невинодельческого народа, я подозреваю, что в любви грузин, армян, молдаван к виноградной лозе скрыта всё та же любовь к Евхаристии. И нельзя смотреть без дрожи на чёрнобелые кадры старого фильма «Отец солдата». Старик-грузин отвешивает оплеуху молодому танкисту, поведшему танк на виноградник. «Ты его садил? — кричит старик. — Ты знаешь, как он растёт? Ты — фашист». Оба — советские воины. Оба наступают на Берлин. Парень в танке — не фашист. Он — русский, но он не окапывал лозу, не ждал от неё плодов. Он не знает песен, которые нужно петь при сборе урожая. Он не топтал ягоды в точиле. Он вряд ли знает красивые тосты и до сих пор пил только самогон.
Если крестьянин бережёт плод своего труда — это естественно. Мозоли на руках, натруженная спина, пропотевшая рубаха не дадут ему забыть, что привычное (мы так привыкли к хлебу) даётся дорого. А вот как приучить любить хлеб, ценить чужой труд тех, для кого хлеб «растёт» не на полях, а на полках магазинов?
Горожанин, бросающий корку на пол, — это паразит, не только пользующийся чужим трудом, но ещё и презирающий чужой труд. Если он не исправится, то непременно будет наказан, может быть даже голодом.
А вот горожанин, поднимающий с асфальта кем-то брошенную корку, — это чудо. Если он сам родом не из села, то кто-то научил его этому. Быть может, священник; быть может, родители. Как верный в малом, он может быть достоин многого.
Городской житель может быть как-то по-особенному жесток и по-особенному глуп одновременно.
С рекой, деревьями, животными он не общается (вода — из крана, тепло — из батареи, суп — из полуфабрикатов). Он и с людьми почти не общается. Всё больше с бумагами (справки, бланки, документы) да с механизмами. Новости — по телевизору. Путь к деградации открыт, протоптан. Многие маршируют по нему. К такому человеку нужен особый подход. Ему нужны особые заповеди.
Епископ Каллист (Уэр) говорит о том, что слова «люби природу», «не ломай деревья» могут сегодня восприниматься как заповедь. Можно добавить сюда ещё: «читай книги», «учись думать», «радуйся привычным вещам».
Кто-то из святых сказал о бесах, что они ничего не творят и поэтому им ничего не жалко. Боюсь, что нынешняя нетворческая эпоха угрожает человеку тем, что сделает его подобным демонам.
О таком человеке будет поздно молиться. Ведь Христос пришёл в мир спасти человека. Если человечество, развращаясь, изменится до неузнаваемости — мир утратит смысл существования и вновь будет достоин уничтожения, как это уже было однажды.
Вернёмся к хлебу. У Серафима Саровского есть такой совет унывающим монахиням — пожевать хлебушка. Хлебушек, мол, тоску и прогонит. Есть у хлеба такая сила, но на пресытившегося человека она не действует. Нужно уметь поститься и воздерживаться, чтобы понять ржаную горбушку как милость Божию — и утешиться.
Между тем современная культура презирает воздержание, а вот тоскует человек не меньше.
Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует.
Сказано в ХІХ веке. С тех пор тоска умножилась. Она толкнула миллионы людей или в петлю, или с крыши дома, или в разврат, или на иглу. Индустрия развлечений тоску не лечит, а делает её ещё острее, отяжеляет похмелье.
Нужно попробовать старый способ. Затеплить лампаду, положить поклон. Не поесть до вечера. Почитать Евангелие. Такого человека утешит хлебушек. И тоску прогонит.
Да что тоску. Он и детей воспитывать умеет. Дети обязаны испытывать чувство голода. Не потому что они брошены и бездомны, а потому, что иначе они не поймут жизни, не сумеют сострадать бедняку, не захотят трудиться.