Страница 19 из 80
Римское право это вам не египетские пирамиды. Те замерли в песках, и интересны только туристам и ученым. А Римское право живет доныне, поскольку на его базе сформирована вся современная юриспруденция. Принципы неотвратимости наказания, адекватности кары преступлению, необходимости доказательства для вины, адвокатура и многое другое, было рождено римлянами, исходя из естественного нравственного закона, о котором в послании к Римлянам говорит апостол Павел. Эта система мышления и юридической практики вынашивалась и рождалась столетиями, и была так точно скроена и так крепко сшита, что действительно живет до сих пор. Человек, усвоивший эту систему, по праву считает себя цивилизованным. Для него естественно ждать и от других народов, что те познают лучшее и смирятся под крепкую руку Римского права на основании свободного выбора. С евреями же все произошло с точностью до наоборот. Они любили свое и презирали чужой, в независимости от качества. Их поведение было непредсказуемо.
Пилат презирал этот народ, которым правил по воле Императора. Презирал, но и боялся. Боялся религиозной фанатичности, бытовой упертости, непонятного культа, боялся так, как любой человек боится того, чего не понимает. Кроме того, после Вавилонского пленения евреи стали всемирным народом. От Инда до Пиренеев их можно было найти всюду. Множество их было и в Риме, даже близ венценосных особ. Пилат боялся их влияния и жил, стиснутый страхом и ненавистью.
Нет славы в преступлении, и нет чести в убийстве невинного.
«Правитель спросил их: кого из двух хотите, чтобы я отпустил вам? Они сказали: Варавву. Пилат говорит им: что же я сделаю Иисусу, называемому Христом? Говорят ему все: да будет распят. Правитель сказал: какое же зло сделал Он? Но они еще сильнее кричали: да будет распят. Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы. И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших. Тогда отпустил им Варавву, а Иисуса, бив, предал на распятие»
Ужасна и непонятна эта абсурдная кровожадность. Двойное преступление совершается на наших глазах: Праведник осуждается на смерть даже ценою помилования явного убийцы. Эти два греха подобны сросшимся сиамским близнецам: осудить невиновного и оправдать преступника. Если делается одно, то с неумолимостью происходит и другое. Но обратим внимание на одну заметную черту современности - благоговение перед злодеями. Оставим на время разговоры о том, кто виновен в смерти Праведника. Давайте подумаем о том, не причастны ли и мы к тому настроению ума, при котором убийца вызывает у народа теплейшие чувства сострадания, вопреки другим, не менее значимым нравственным требованиям.
Менты с бандитами который год гоняются друг за другом, как Том и Джерри, на таких скоростях, что не разобрать, кто мент, а кто бандит. О ком еще снимать? О ком писать? О ком говорить? Ну, как же! О злодеях, о людоедах, о серийных убийцах, о томном взгляде человека с автоматом, о снимателях скальпов, которым в детстве не додали любви, и только о них. Общество смотрит, то есть активно потребляет, это творческое варево разного художественного достоинства, но одинаковой идейной наполненности, с нескрываемым удовольствием.
Это есть своеобразное продолжение избрания Варравы и распятия Иисуса, разыгрывающееся на уровне чувства и мысли при помощи изобретения братьев Люмьер. И не говорите мне, что смотрят то, что предлагают. Не правда это. Смотрят только то, что любят, с чем внутренне согласны. Остальное - мелочи.
Кому по-настоящему интересен Христос? Жалкому проценту населения.
Кому интересен современный Варавва? Огромным массам средних людей.
Ах, как же он дошел, бедненький, до кандалов и смертного приговора? Кто сбил его с пути в раннем детстве или юности? Несправедливое ли общество или родители виновны больше? Какие муки испытало его сердце после первого кровопролития? Где найти психолога с адвокатом для исцеления его исстрадавшегося сердца? Не напишет ли он, часом, книгу о своей захватывающей жизни? И не снимет ли известный режиссер кино по этой книге?
Узнаете?
Так кого же не отправлять на Крест, господа? Варавву или Иисуса, называемого Христом?
- Варавву! Варавву!
- А что же сделать Этому Идеалисту и поборнику высоких истин, которые на хлеб не намажешь?
- Да распят будет!
- Вы уверены?
- Да распят будет!
Именно этот тайный крик не замолкает на огромных пространствах истории.
Так кто же, все-таки, виновен, господа, в смерти Невинного Сына Божия?
1778 Время творчества: нужно думать и всему учиться
Без четких критериев, без осмысления явлений все отсылки к авторитету старины не способны удержать волну изменений. Мелочи, вызывающие споры, со временем только множатся, перспектива уходит из жизни. Мир захлопывается изнутри, превращаясь в некую тюрьму, где добровольные узники ведут жаркие, но только им понятные дебаты.
Старообрядчества, как законченного и руководящего народной жизнью религиозного явления, давно не существует. Между прочим, слава Богу! Но целый ряд психологических установок старообрядчества живут в нашем сознании, и степень их живучести не обещает близких перемен.
«Раньше лучше было»
Так, например, в спорах об истине, старообрядцы, лишенные всякой школы и всякого мысленного искуса, всюду выдвигали аргумент «старины». Чем двоеперстие принципиально отличается от троеперстия? Да ничем. Просто «так искони было». Сугубое Аллилуйя правильное или трегубое? Никто не выяснял смысл, но все искали повода обвинить противника в ереси, и тем снять проблему. Почему нужно иконы писать, как Рублев, никто объяснить не мог. Не было для этого ни богословских знаний, ни ясных понятий, ни соответствующего языка. Было просто ощущение, что «вот так надо», а «так - не надо». Вывод: «пишите так».
Но без четких критериев, без осмысления явлений все эти «так» или «не так», все отсылки к авторитету старины не способны удержать волну изменений. Мелочи, вызывающие споры, со временем только множатся. Каждая муха становится слоном, и за этого ложного слона готовы не только спорить, но даже умирать. А между тем перспектива уходит из жизни. Она сначала суживается, а затем исчезает, и мир захлопывается изнутри, превращаясь в некую тюрьму, где добровольные узники ведут жаркие, но только им понятные дебаты.
Психологический «старообрядец» очень чувствителен к изменениям мира. Он ощущает нутром, что бытие расшаталось. Он не согласен с тем, что бытие меняется, и страстно жаждет заключить его в однажды данные внешние формы. Однако сами перемены он ощущает остро, и оттого злится. Оттого и бежит в милый быт, в мечту, в старину, в то, что ему кажется «искони». Вместе с тем бежит вообще от истории и от участия в ней, а если остается в истории, то только с тем, чтобы ругаться и говорить, что «раньше лучше было». Наконец, когда становится ясно, что бытие не удастся скрепить некой формой, обрядом, начинает страстно ждать всемирного конца.
Об этом стоит говорить не для того, чтобы погрозить пальчиком делам давно минувших дней, временам Аввакума и Никона. Психологически хватание за привычную форму и нетерпимость к любой постановке честных вопросов остается и сегодня нашей мысленной атмосферой. Только теперь роль «старого обряда» у нас играет та церковная смесь синодальной эпохи, в которой веками православие смешивалось с католицизмом и протестантизмом. К этой странной смеси мы привыкли, и ее называем нормой.
Не стать сектой
Вопросы проповеди, оглашения, частоты причащения, серьезного богословского отношения к Таинствам, превращения приходов в общины и т.д. у нас ставятся в атмосфере напряженной недоверчивости. То, что летом зимнее не носят, всякой хозяйке понятно, и то, что растущему организму нужно качественно питаться, а смертельно больному довольно капельницы, тоже не встречает сомнений. Сомнения возникают тогда, когда речь идет о живых нуждах Церкви, вошедшей в новый этап странствования.
Церковь должна быть открыта к вопросам сегодняшнего дня, а корнями Она должна пить воду с апостольской глубины. Без такой глубины корней мир просто сметет или поглотит Церковь. В самом худшем случае мир просто проигнорирует Ее, как компанию людей, зачем-то одетых в старые одежды. И вот люди, боящиеся апостольской глубины, решаются огородиться от всех, от сегодняшней жизни со всей ее конкретикой, решаются даже проклясть её - сегодняшнюю жизнь, только оттого, что в них самих нет глубины и свободы. При таких псевдо-благочестивых потугах Православие рискует стать тем, чем никогда не было - сектой.