Страница 16 из 80
Мне очень жаль, что прекрасное время для созидания и творчества мы бездарно тратим на пустое житие. Поэтому Бог может менять времена, и будет очень горько, если опять повторятся времена жестокие, к которым мы совершенно не готовы. Хочется, чтобы каждый приход был Евхаристической семьей. Хочется, чтобы духовенство занималось своими прямыми обязанностями, потому что период восстановления храмов превратил духовенство в прорабов. И у них в голове цемент и песок, а не утренние и вечерние молитвы, не Евангелие и не проповедь. Хочется, чтобы проповедь заняла главное место в богослужении, достойное и первенствующее, после Бескровной жертвы. Хочется, чтобы люди учились и напитывались благодатью. У людей большой голод. «Не голод хлеба, не жажда воды, но слышания слов Господних». И эту жажду надо удовлетворять чистой духовной пищей. У меня простое пожелание - надо быть Церкви - Церковью. Не клубом по интересам, не многочисленной сектой, которая всех боится и всех проклинает вокруг себя, с собой не согласных. Церковью, которая не рассказывает сказки, не чешет всех за ушком, «не тешит слух», как говорит апостол Павел. А чтобы Церковь совершала свою миссию с максимально большим КПД. Пока наше КПД, как для паровоза, - 5 %. А есть возможность сделать 10-15-30-40 и более процентов. Сто процентов, конечно, не бывает. Грех подобен силе трения и сопротивления.
Поэтому, конечно, хотелось бы, чтобы люди приходили к Источнику Жизни и им никто не мешал пить.
Какой образ миссии кажется Вам наиболее актуальным в современном мире? Может Вы назовете примеры служения конкретных священников, чей опыт особо близок Вам.
Дневники отца А. Шмемана произвели на меня колоссальное впечатление. Я грешил против него, часто повторяя чужие осуждения, не зная дела. Но его дневники мне оказались очень близки. В них и заблуждений нет, на самом деле, никаких, как многие считают. Там главный лейтмотив - «горе имеем сердца!» Сердце вверх! Какие проблемы можно решать после того, как ты пропел акафист Божьей Матери на пятой седмице Поста? После «радуйся благодатная Господь с тобою!», какая проблематика может в жизни оставаться, что еще не ясно, какие вопросы могут возникать? Он снимает вопросы богослужением, он влюблен в него, как в Невесту. И он говорит, что если мы реально причащаемся Христу, то о чем еще можно спорить? Где ваша радость, откуда столько мышиной возни, суеты, взаимного осуждения, столько неприязни, партийных споров и дележа? Вы что не понимаете, чем вы обладаете?
Я полностью согласен с о. Александром. В христианстве столько радости! Священник не может не любить Литургию, не имеет права ее не любить. И не имеет права не проповедовать Воскресшего Христа. Если он ленив в проповеди и приходит на Литургию, как сырая свеча, не горящая, трещащая, незагорающаяся. Он может быть кем хочешь, он может быть самым приятным, милым человеком в быту, балагуром, шутником, знатоком анекдотов, менеджером, оборотистым бизнесменом, но это не имеет никакой цены, потому что не для этого он священник. Священник он для того, чтобы строить Святые Тайны и питать бессмертной Пищей людей. С него взыщут! Если нужно ругать людей, то почему бы их не поругать? Если они стоят на краю пропасти и делают вид, что все в порядке. Почему бы не дернуть их с силой назад от пропасти?
Вот мы сейчас находимся в храме святого Луки Войно-Ясенецкого, и все наши прихожане очень почитают этого святого. Он был очень тяжелый человек в быту. Но он - хирург, его руки были по локоть в крови и гное, и складывали поломанные, раздробленные кости, и вырезали из человека злокачественные опухоли. Хирург не может быть «бубочкой» и «лапочкой», и Айболитиком.Он был жестким, и как церковный иерарх был очень требовательным. Если представить хирурга за операцией, он же много не разговаривает, дает быстро команды, принимает нужный инструмент, там каждая секунда дорога. И священники, которые делают свое дело хорошо, они сгорают изнутри на самом деле, у них на душе содрана кожа. Им очень больно. Даже подуть на него, а ему уже больно, потому что жизнь у него такая. Он, как хирург и как ассинизатор, и прокурор, и милиционер, и знаток чужих таин. И еще он - воздыхатель перед лицом Божьим о чужих беззакониях и о своих собственных, в первую очередь. Конечно, у него содрана кожа. А что вы от него хотите? Чтобы он был мягкий как елей? Хорошо, если такие есть.
«В настоящем, подлинном виде христианство - это явление сверхприрородное. Из жителя мира сего оно делает человека жителем мира иного, с иными чувствами, иными мыслями, иными свойствами» - писал отец Андрей в одной из своих статей.
Совсем скоро, «по всей земле, во все пределы» понесется радостное «Христос Воскресе!!!» и наступит праздник праздников - Пасха. Души православных, вне зависимости от национальности и гражданской позиции, наполнятся нетленной радостью.
Главное - всегда помнить, что мы жители мира иного и неустанно благодарным сердцем вторить с ангелами: «Воистину Воскресе!»
1774 Поле никудышних
Что будет после смерти с теми, кто не делал ничего плохого, но и хорошего не делал? С теми, о ком даже вспомнить нечего, такими они были «никакими»?
В третьей песни Дантова «Ада» Данте и Вергилий приближаются к страшным воротам, на которых написано «Входящие, оставьте упованья». По другому переводу: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Вдумаемся в эти слова, потому что пока есть надежда, жизнь продолжается. Стоит перестать надеяться, перестать по-славянски «чаять», т. е. ждать, мы попадаем в состояние отчаяния, которое есть верные ворота в Ад, но уже не поэтический, а реальный.
Но прежде чем два странных следопыта проникли в места мучений, они миновали поле, полное душ. Это было поле «никудышних». Оно было наполнено душами тех, кто не достоин Ада, поскольку ничего ужасного не сделал, но вместе с тем не сделал и ничего доброго, а, следовательно, не способен войти в Рай. Данте спрашивает Вергилия, кто это:
И вождь в ответ: «То горестный удел Тех жалких душ, что прожили, не зная Ни славы, ни позора смертных дел.
С ними вместе печальное состояние делят ангелы, которые при восстании Денницы не приняли ни одну из сторон. Они не стали на зов Михаила за Бога, и не увлеклись за гордым Противником.
Теперь в Раю им места нет, но и Ад не хочет их видеть рядом с собою. Их презирают всюду. Их удел — соседство с теми из людей, кто «ни то, ни се».
Сандро Боттичелли. Иллюстрация к «Божественной комедии» Данте
Мы, безусловно, встречаемся здесь не с точным описанием происходящего за гробом (то, что там, вряд ли поддастся кисти или перу), но имеем дело с поэтическим восторгом, не чуждым, однако, и некоего пророчества. Согласно этому поэтическому прозрению, худшая доля — это бесцветность, блеклость, бессмысленность жизни. Человек наделен сердцем, умом и волей. Он, следовательно, обязан думать, чувствовать и действовать. Иначе, проведя сонную жизнь, лишенную смысла и дерзаний, он оказывается фактическим отказником от человеческого достоинства. Такая жизнь подобна краткой жизни выкидыша, нерожденного человека. Данте суров к таким:
Их память на земле невоскресима От них и суд, и милость отошли Они не стоят слов: взгляни — и мимо!
«Они не стоят слов». Вот приговор пустоте. Не удостоенная слова, безымянная, она фактически перестает жить, не переставая существовать. Это и есть смерть подлинная. Молясь об усопших, мы не зря говорим Богу: «Помяни их во Царствии Твоем». Мы и сами творим поминовение, имея ту мысль, что если Бог помнит о человеке, то жив человек. Ведь Бог наш не есть Бог мертвых, но Бог живых. Если же забудем мы человека, то не будет о нем молитвы, а если Сам Бог забудет его, то существованию человека не на что будет опереться.
Память Божия, соединенная с Его любовью — это прочная подкладка нашего бытия. Ее не видно глазу, ее закрывает нарядная пестрота, но она — основа. Грозно звучит Господне слово: «Я не знаю вас!». Равно, как и утешительно звучит: «Забудет ли женщина грудное дитя свое, чтобы не пожалеть сына чрева своего? Но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя» (Ис. 49:15) Итак, между страхом и надеждой жизнь наша. «Помяни меня», — молитва наша, взятая, хотя бы, от уст благоразумного разбойника.
Должна быть прожита каждым человеком словесная жизнь, достойная надгробного слова. Иначе останется только антропоморфное скотство, достойное одного лишь похоронного пьянства.