Страница 73 из 77
— У моего батьки в колхозе был сумасшедший голова. Злой, как зверь. Мог людей избивать даже, и никто ему слова не говорил. Все боялись. Как-то раз одна баба пошла на колхозное поле кукурузу красть. Только приступила, видит — на дороге фары мелькнули. Она думает: «Это УАЗик головы!»
— и со страху бежать. Через дорогу — кладбище старое. Она между могил села и сидит, как мышь, дрожит. Уже УАЗик проехал, а она не выходит. Вдруг смотрит — два пьяных мужика ведут по кладбищу бабу. Остановились недалеко от той, что спряталась, достают стакан и бутылку, наливают и говорят своей бабе: «Пей». Та отвечает: «Не буду». Они снова: «Пей!». Ясно, что хотят её напоить и. того. Та баба, что спряталась, видит — надо спасать землячку. Ну и пока те своё твердят: пей — не буду, пей — не буду, она вытягивает руку из венков и говорит: «Давай я выпью».
Поезд заезжает в тоннель, и взрыв хохота совпадает по времени с внезапным наступлением темноты. Кажется, что у всех потемнело в глазах именно от смеха.
— И что было дальше?
— А что было? Посадили её — ту, что в венках спряталась.
— За что?
— За то, что один из тех мужиков умер на месте от разрыва сердца.
Третий путник был совсем ещё молодым человеком, почти мальчиком. Он ездил сдавать документы в консерваторию и был плохо способен к поддержанию разговора. Из всего существующего на свете занимала его только музыка. В Киеве он был впервые и из всех впечатлений дня главными были испуг и усталость. Молодой человек был напуган многолюдством, суетой и расстояниями. Столица показалась ему муравейником, в котором все спешат и все друг другу безразличны. Уже к концу дня он смертельно устал от метро, от шума, от контраста между лицами, улыбающимися с рекламных плакатов, и угрюмо сосредоточенными лицами на улицах. Юноша привык слушать более звуки музыки, чем слова, и к концу этого дня звуки Киева измучили его слух.
Как тот набоковский шахматист, которому мир представлялся разбитым на клетки, а сама жизнь — похожей на хитрую партию с неизвестным соперником, этот молодой человек представлял мир зашифрованным нотными знаками. Он ещё не успел испытать ни любви, ни ненависти, он ещё даже не начал бриться, и не интересовало его покамест ничего, кроме специальных предметов, преподаваемых в только что оконченном музучилище. Ему было отчасти неловко, отчасти скучно. Но просто молчать и смотреть в окно он позволить себе не мог.
— У Мусоргского. Ну, знаете, есть такой композитор — Мусоргский. Он был очень талантлив и опередил своё время, только он пил очень много. Ну, короче, у него есть такое произведение «Картинки с выставки». Это такие музыкальные пьесы: «Тюильрийский сад», «Два еврея, богатый и бедный», «Балет невылупившихся птенцов». И есть такой фрагмент, который называется «Быдло». Нам преподаватель рассказал анекдот, как на концерте однажды выходит женщина-конферансье и объявляет: «Мусоргский. Падла!» Ей из оркестра шепчут: «Дура. Быдло. Быдло». А она поворачивается к ним и говорит: «Сам ты быдло». Потом опять в зал громким голосом: «Мусоргский. Падла!»
Безразличные к Мусоргскому, мужики всё же от души рассмеялись над историей, повторяя затем в уме «падла» и «быдло» и стараясь не перепутать, что здесь ошибка, а что — название произведения.
Четвёртый попутчик ездил в Киев к товарищу. Они были в школьные годы «не разлей вода» и продолжали дружить после армии. Потом дороги их разошлись, друг перебрался в Киев, и вот, лет двадцать спустя, они нашлись на сайте «Одноклассники». Стали переписываться в сети, потом друг пригласил его в гости. Теперь он возвращался домой, перебирая в памяти обрывки впечатлений. Главным впечатлением было посещение Лавры. Приглашавший и принимавший его друг искренно удивился, узнав, что школьный товарищ много раз бывал в Киеве, но ни разу не удосужился спуститься в пещеры и пройтись с молитвой по тёмным подземным коридорам. В один из дней они и поехали в Лавру, спустились в Ближние пещеры и неторопливо обошли их. Возле каждого гроба останавливались, крестились и целовали стекло над мощами. Друг кратко рассказывал о каждом святом, и было видно, что с Лаврой и её историей его связывает крепкая и многолетняя любовь.
Это воспоминание и эти впечатления действительно сейчас казались возвращавшемуся мужчине главными во всей поездке. Всё остальное отодвинулось на обочину сознания и представлялось маленьким и несущественным. Было действительно странно, почему до сих пор он ни разу не бывал в этом полумраке, где тьму слабо рассеивают свечи, где воздух пахнет особо и где люди молятся у гробов с мёртвыми телами так, словно лично знакомы с усопшими и продолжают с ними общаться, несмотря на очевидно и давно наступившую для тех смерть.
Четвёртый попутчик не позволял себе окунуться в мистические переживания и размышления полностью. Он чувствовал, что воспоминания эти остались на дне души, как не растворившийся сахар на дне выпитого стакана чая. Он чувствовал, что воспоминания эти никуда не денутся, что они не раз ещё воскреснут в душе и поведут её, душу, за собой в какие-то пока не известные дали.
Он пил чай вместе со всеми, и смеялся над анекдотами и историями, и рассказывал их сам, когда подходила очередь. Только рассказывал что-то очень короткое, вроде: «Рабинович, вы устроились? — Нет. Работаю».
Утреннее пробуждение в поезде всегда хлопотно. Тот интимный момент, когда человек проснулся и хочет вылезти из-под одеяла, в поезде отягчён присутствием большого количества чужих людей.
Люди встают, одеваются, с помятыми лицами выходят в коридор, занимают очередь в уборную. Люди опять заказывают чай, смотрят на часы, спрашивают друг друга, сколько осталось до прибытия и без опоздания ли идём.
Когда поезд прибудет на перрон, пассажиры с чемоданами и сумками в руках будут, один за другим, покидать вагоны. Можно представить себе, как к каждому из них подходит некто и задаёт один и тот же вопрос: «Где вы были?». Люди, покидающие поезд «Киев — Львов», прибывший по назначению, будут отвечать: «Я был в Киеве».
«Я был в Киеве», — скажет чиновник министерства.
«Я был в Киеве», — скажет отец семейства, проведавший дочку с зятем и внука.
«Я был в Киеве», — скажет юноша, сдавший документы в консерваторию.
«Я был в Киеве», — скажет мужчина, гостивший у друга и впервые посетивший Лавру.
Никто из них не соврёт, в случае если вопрос будет задан, но очевидно, что все они побывали в разных городах. И дело не в том, что Киев огромен и каждый находит там то, что его интересует. В этом смысле огромен всякий город и всякое место на земле.
Дело в том, что мы все живём в своём собственном, неповторимом мире, из которого изредка высовываем наружу нос, чтобы понюхать воздух — нет ли запаха опасности. Мы живём настолько обособленно, что ни совместное пребывание на одном кусочке земли, ни чтение одних и тех же книг, ни одинаковая пища, ни работа, ни учёба, ни война не делают нас одинаковыми. Каждый остаётся самим собой. Более того, и войну, и любовь, и работу каждый переживает по-своему, лишь приклеивая общеупотребительные слова к своему уникальному опыту.
Я думаю об этом часто. И, быть может, думают об этом проводники, столь часто провожающие взглядом и словом людей, приехавших, казалось бы, из одного и того же места, но на самом деле побывавших в со вершенно разных мест ах.
1121 О простоте, о Сергии, о собеседниках
Множество людей скрепляются в более-менее организованное единство при помощи множества, опять-таки, связей. На привычке, на страхе, на личной выгоде, на голосе крови или на авторитете может держаться и держится большое количество разнообразных сообществ. Когда мы с этой точки зрения посмотрим на Церковь, то Новый завет опять окажется Новым. Ни на чем другом, как только на любви и на рожденных от нее доверии и простоте, основал Христос Свою Церковь. Как в малом желуде уже сокрыт огромный дуб, так в малой общине учеников Христовых уже сокрытой была Церковь, и не было у этой малой общины никаких скреп, кроме доверия к Учителю и глубокой личной привязанности к Нему.
Уже первый ученик, названный впоследствии Первозванным, услышав от Иоанна указание на Агнца Божия, пришел ко Христу с простейшим вопросом: «Учитель, где живешь?» (Ин. 1:38) Не было вопросов хитрых и сложных, на подобие «как ты учишь?», «покажи нам знамение», «не Илья ли ты?»
и проч. Их потом зададут не раз, но уже другие любопытствующие.
Андрей же, этот ученик строгой Иоанновой простоты, перешел в ученики и последователи Божественной простоты не через хитрые, но через простые вопросы. Где нет лукавства в человеке вопрошающем, там не лукавит и отвечающий. «Пойдите и увидите», - был ответ Спасителя. «Они пошли и увидели, где Он живет; и пробыли у Него день тот» (Ин. 1:39)