Страница 64 из 77
Они должны это делать для того, чтобы иметь право на критические высказывания. Чтобы, когда в очередной раз они забурчат глухо и раздраженно, что «хотели, как лучше, а получилось, как всегда», и когда в ответ они услышат: «А вы молились хоть раз за Церковь, чтобы вот так ее критиковать?», они смогли ответить: «Да, молился».
Я бы очень хотел, чтобы в подобных словесных перепалках критики Церкви были способны сказать еще больше. Например: «Я много раз по ночам, иногда всю ночь напролет, молился со слезами и болью о том, чтобы Бог дал нашему народу, нашему городу, нашему приходу достойных пастырей и проповедников. Я давал зароки и обеты, я бросал вредные привычки, делал тайные пожертвования и совершал паломничества, лишь бы Господь принял мои просьбы. Я не молился один, но звал с собой на молитву о тех же нуждах братьев и сестер по вере. Я делал все, что мог, и буду продолжать это делать. Я имею право горевать о наших церковных язвах и высказываться об этом вслух». О, как хочется услыхать подобные речи! Страшно подумать и сладко представить, какие качественно иные слова зазвучат из уст не просто критика, но молящегося критика. Быть может, человек, плачущий на молитве о судьбе Церкви, и вовсе не способен на критику. Быть может, ему по душе больше молчание, как написано: «Поэтому разумный безмолвствует в это время, ибо злое это время» (Ам. 5:13). И действительно, в самые тяжкие времена умен не тот, кто громко говорит, а тот, кто молчит и молится. Но если этот небезразличный и молящийся человек все же способен на критику, то это должна быть по необходимости именно та критика, которой мы хотим. Ведь мы не хотим (надеюсь) всегдашнего «одобрямса» и сладко-приторных речей о том, что у нас все хорошо.
До самого момента вхождения в Царство Небесное ни у человека, ни у общества не может быть все хорошо. Поэтому нужен анализ, и трезвое осмысление, и чуткое предупреждение. Нужен творческий подход к бытию с его тайнами и завязанными узлами. Это и есть критика в своем классическом истолковании, критика в режиме сострадания, в духе любви к Церкви и признания за ней достоинства Матери. Осторожное, взвешенное слово, рожденное не кончиком языка, а верующим сердцем, что может быть лучше? Мы слишком много слышим слов, имеющих целью уколоть, ударить, обсмеять, проклясть, унизить, забить гвоздь в крышку гроба, плюнуть, брызнуть не то слюной, не то ядом. И как у Некрасова «этот стон у нас песней зовется», так и у нас подобное отношение к слову признано плодом свободы слова. С такими плодами немудрено отучиться пользоваться словом как-то иначе. Немудрено отучиться словом созидать, благословлять, лечить, указывать путь и снимать боль. От проблемы пользования словом вообще вернемся к узкой проблеме, поднятой в начале.
Градус осуждения понижается ровно в ту меру, насколько человек признает себя самого виновным в происходящих негативных событиях.
Если же я начну - хотя бы изредка и пока без слез - молиться вообще и в частности о священстве, то перемены наступят странные и неожиданные. Во-первых, желание поязвить и побурчать уступит место желанию помолчать и пожалеть. А во-вторых, невесть откуда в Церкви начнет со временем увеличиваться число пастырей ревностных, сердечных, искренних, и мы не сможем этого не заметить.
1098 Константинополь
Люди уезжают и возвращаются. Самолеты в аэропортах, как мухи в летний день над разрезанной дыней, взлетают, снижаются, выруливают на взлет, набирают высоту. Чемоданы и сумки набиты подарками и сувенирами. Карточки цифровых фотоаппаратов хранят вырванные из жизни кадры воспоминаний. Человечество кочует в поисках работы, безопасности, свежих впечатлений. Человек ищет себя и ныряет в воздух чужих стран за новыми ощущениями.
Если человека никакая беда не гонит из дома, то в путешествии он, с одной стороны, бежит от себя, а с другой - ищет себя. В любом случае, как говорил Честертон, путешествие отточит ваш ум - если, конечно, ум у вас есть.
Неуместен вопрос «где был?» В этом вопросе скрыта зависть спрашивающих и гордость отвечающих. В этом вопросе есть обоюдная жадность до впечатлений и новостей, географическое гурманство. С этим вопросом связана пошлость фотографических альбомов и магнитики на холодильнике. Думаю, что гораздо важнее вопрос «что понял?»
Воздушные ворота Стамбула соседствуют с морскими. На подлете к городу корабли на море попадаются все чаще и чаще - тральщики, танкеры, шхуны - чтобы затем превратиться в сплошной ковер, и люди, приникшие к иллюминаторам и глядящие сверху вниз, уже вкушают свое первое бесплатное зрелище.
Очереди к таможенным окошкам огромны. Всюду видны группы паломников из ближних мусульманских стран. Непонятно, куда или откуда они едут: в хадж - или же возвращаются из хаджа? Много славянских лиц, много бедно одетых, некоторые женщины закутаны до глаз.
Долгие столетия турецкий султан являлся главой мусульманской уммы, зримым центром исламского мира. В эти столетия люди, отправлявшиеся в хадж, вначале прибывали в Стамбул и уже оттуда, от Голубой мечети, шли и ехали дальше, в Аравию.
Кстати, и то, что турки силой взяли у арабов первенство в мире ислама, и то, что мусульмане захватили Константинополь, является признаками приближения Судного дня. Так что мы прибыли в ту точку мира, где сбываются пророчества, в тот смысловой узел, в который завязано многое.
Куда едут эти азербайджанцы, узбеки, казахи? Их много, и они ведут себя свободно, как дома. Не таковы европейцы. Европейцы - в чужой тарелке, они сдержанны и немного напряжены.
Остро чувствуешь, что у белого человека нет больше общей для всех этической нормы и религиозной практики. «Права человека», «свобода, равенство и братство» кажутся чем-то жидким и бессильным на фоне чужой и мощной традиции. У этих - вера и мировоззрение, а у европейцев -пресная болтовня. Дома, под защитой армии и полиции, она худо-бедно работает, а здесь европеец похож на голого человека, стоящего в толпе одетых.
Святая София. Фото: иером.Игнатий (Шестаков)
Такси, отель, первые глотки чужого воздуха. Все это везде почти одинаково. Переодеваемся и идем на поиски Софии. Она недалеко, километрах в двух-трех. Если позади - море, а впереди - центр, то улицы задраны вверх, как киевская Шелковичная. Вечный вопрос: как они здесь ездят?
Пять минут подъема - и ты дышишь так шумно, словно бежал кросс. Справа и слева магазины, а над ними мастерские. Как и положено, мастера занимают целые улицы: улица кожевников, улица ткачей, улица сапожников.
Нельзя размениваться на мелочи. Апостолам, идущим проповедовать, сказано: «Никогоже на пути целуйте», то есть ни на что не отвлекайтесь. Делайте главное. Наше главное - Дом Премудрости Божией.
Там собирались Соборы и проповедовали Патриархи.
Там купол подпирают мраморные столбы, принесенные, как поет молва и как подхватывает ее мелодию Мандельштам, из храма Артемиды Эфесской и из Баальбека.
И всем векам - пример Юстиниана,
Когда похитить для чужих богов
Позволила Эфесская Диана
Сто семь зеленых мраморных столбов.
Там русские купцы забыли, где они, на небе или на земле, когда ради них была отслужена Литургия, и, вернувшись, они сказали князю, что лучше греков никто не молится Богу.
Там - «наше все», там наша Мать, родившая в Киеве и Новгороде иных Софий, по образу и подобию первой.
Вот Она!
Фото: иером.Игнатий (Шестаков)
Дух перехватывает и уже не отпускает. Здесь в моей голове, как из кубиков, складывается фраза, которая будет звучать во мне во все дни пребывания в Городе и много позже: «Город вселенской катастрофы». Мы находимся в Городе вселенской катастрофы.
Немцы, японцы, американцы, да и наши папуасы ходят по лучшему храму мира, не снимая шапок. Турецкая охрана холодна и отстраненна. Она не говорит ни на одном языке, кроме турецкого. Она здесь просто ходит и наблюдает за порядком, так же, как ходят с автоматами по Храму Воскресения в дни Пасхи израильские военные.
В алтаре на плитах сидит кошка.
Мозаики Святой Софии. Фото: иером.Игнатий (Шестаков)
Остатки мозаик по объему ничтожны, но по красоте восхитительны. Скорбен Христос, величественна Богоматерь, смиренны василевсы, держащие на руках символы воздвигнутых ими храмов. Восхитительны и Херувимы в парусах, из которых только у одного открыто лицо. Мандельштаму, видимо, была видна другая картина:
Прекрасен храм, купающийся в мире
И сорок окон - света торжество
На парусах, под куполом, четыре
Архангела прекраснее всего.
Круглые щиты с арабской вязью в этом месте оскорбляют зрение.
Святая София. Фото: иером.Игнатий (Шестаков)
Читаем тихо Символ веры и молитву Господню, сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Щеки горят, словно тебе надавали пощечин.