Страница 36 из 77
Большой Брат (пусть это имя будет сборным именем всех подобных шоу) обращается к человеку, уже забывшему или стремительно забывающему о существовании Всемогущего, и говорит ему: «Привыкни к тому, что тебя видят всегда. Забудь про стыд. Делай вид, что ты играешь в кино. Вся жизнь, в сущности, и есть игра. Никакой непорочности я от тебя не требую. Более того, ты нужен мне именно порочным. Будь порочен и ходи предо мною».
«Будь порочен безо всяких угрызений совести и помни, что за тобой всегда наблюдают», — эти слова, отдающие могильным холодом, могут быть когда-нибудь обращены ко всем жителям Земли.
Наши идейные противники любят говорить, что, мы, попы, вечно пугаем людей, желая удержать их в подчинении. Что ж, переубедить людей, уверенных в правоте этого тезиса, не удастся, да я и не буду особо стараться. Для меня куда важнее сообщить другим людям, читающим Библию, библейский взгляд на то, что происходит вокруг. Научить, например, видеть в дрессировщике и диких зверях на арене цирка бледное подобие райской жизни, где животные слушались Адама и видели в нём господина, а не врага. Или, слушая прогноз погоды, вспоминать слова Христа: Лицемеры! Различать лицо неба вы умеете, а знамений времён не можете (Мф. 16, 3).
Вот и видя на плакате большой глаз и слова «Большой брат», я не могу отмахнуться от целого роя мыслей и ассоциаций. Это мысли о вездесущии Божием и хождении перед Ним. Это мысли о том, как тоталитарное государство пытается подражать Богу и заменить Его собой.
Это мысли о прошлом, которое известно, и о будущем, которое готово выползти из-за горизонта.
Это непростые мысли. В них опасно погружаться, сидя за рулём автомобиля. Поэтому за рулём я пытаюсь развеяться и включаю радио.
Как правило, в это время по радио выступает какой-то чиновник из Министерства правды или Министерства любви.
1062 Хорошо или плохо?
Правильный ответ, полученный в детстве на вопрос «Что такое хорошо и что такое плохо?», поможет во взрослой жизни твёрдо держаться на ногах
Общество, жившее под гнётом многих запретов, на новом этапе истории может направить шаг в сторону свободы, но сбиться с правильного пути и дойти до вседозволенности и нравственного безразличия. Так, шаг за шагом оно становится толерантным к греху и беззаконию. Его организм, состоящий из отдельных людей, теряет иммунитет к нравственным болезням. А нравственная толерантность может дойти до неизлечимого синдрома полного нравственного иммунодефицита.
От вседозволенности и нравственного безразличия может защитить трезвое, то есть терпеливое и вдумчивое отношение к культурному и мировому многообразию, ко всем спорным явлениям жизни, чёткое отделение себя от греха.
Но чтобы сказать «так нельзя», надо обязательно знать, как надо. Помимо этого нужно научиться различать второстепенные вещи, вроде вопросов внешнего вида, от вопросов принципиальных, вроде отношения к аборту или перемене пола. Ревность нужна по преимуществу в главном, а не в мелочах.
Когда не знаешь, как надо, будешь бессильно и бесполезно ворчать по инерции: «В наше время было иначе». Но потом неизбежно смиришься не только с дрэдами, пирсингом, музыкой, похожей на какофонию. Побеждённо смиришься и с нравами, и с изменившимся образом жизни, в котором удельный вес бесовской грязи всё увеличивается и увеличивается. Это будет ложное, больное смирение — капитуляция, оправдываемая собственной слабостью, незнанием того, как надо, усталым безразличием к тому, кто как живёт. Кто-нибудь даже назовёт это состояние христианской любовью. Дескать, Христос всех любит, вот и я спокоен. Но между любовью Христа к нам и усталым бессильным безразличием — целая пропасть.
Как же возможно человеку, нравственно небезразличному, жить в обществе, идущем путём вседозволенности, и не покориться ему?
Конечно, нет нужды бросаться в борьбу за спасение вселенной. Но такой человек должен твёрдо держаться категорий «хорошо» и «плохо» в их библейском измерении, то есть никогда не называть белое чёрным и чёрное белым, помня, что пророк Исаия произносит «горе» на таковых. Ему придётся жить подобно Лоту в Содоме, о чём пишет апостол Пётр: Сей праведник... ежедневно мучился в праведной душе, видя и слыша дела беззаконные (2 Пет. 2, 8). Если бы Лот внутренне растворился в Содоме, его бы не вывел оттуда Господь. Но он никогда не одобрял содомскую действительность. Видя беззаконие, не думал, что «так и надо». При этом Лот никуда не бежал из города до последнего, пока рукой Ангелов не был выведен за пределы обречённого общества. Возможно, Лот будет судить содомлян в день Суда, как Моисей — евреев. И тот, и другой будут живым упрёком для неверовавших и осквернившихся.
Итак, нужно жить в мире, но не по-мирски. Не нужно убегать из мира, но нельзя во всём с ним соглашаться. Там, где тебе говорят «ничего страшного», а ты знаешь, что это гибельно, живи своим верным знанием, а не общей фразой. И помни, что Бог крайне редко призывает обличать грешников, как это было в случае с пророком Ионой, особым избранником. Поэтому живи молча, но по правде и совести, пока Ангел не скажет тебе: «Уходи и не оборачивайся».
Всякое общество живо, пока количество небезразличных людей, желающих хранить нравственность, не уменьшилось в нём до критической точки. Такие люди — его скелет.
1063 Всё дело в любви
С таким понятием, как «старец», у нас стойко ассоциируется представление о монахе-подвижнике почтенных лет. Проведя многие годы в усердных и внимательных трудах, такой подвижник может получить от Бога особые дары — знание человеческого сердца, способность направлять людей на прямые жизненные пути. Такие люди любимы православным народом, их ищут, к ним едут и идут, преодолевая любые расстояния. Таких подвижников не ищут в миру. Хотя, говоря по совести и следуя Писанию, можно и в миру найти тех, кто является неукоризненным и чистым, чадом Божиим непорочным среди строптивого и развращённого рода (Флп. 2, 15).
Таким был отец Иоанн Кронштадтский. Но ещё более этому слову соответствует житие Алексия Московского (Мечёва).
Отец Иоанн не имел детей, не был связан необходимостью прокормления и воспитания. Он служил, служил и паки — служил. Проповедовал, проповедовал и паки — проповедовал. С момента прихода к нему всероссийской известности он путешествовал по всей стране, всюду принося дух апостольской ревности и апостольского чудотворства.
В отличие от него, отец Алексий никуда не путешествовал. Он сидел на месте, и храм, в котором он служил, был одним из самых маленьких и невзрачных во всей Москве. Он был семейный человек, и, когда отдавал последнее нищим, сердце его не раз сжималось болью о своей семье. «Чужим помогаю, а о своих не пекусь», — мучительно думалось ему в эти минуты. Как и кронштадтский пастырь, отец Алексий искал силы и вдохновения в молитве, наипаче — в литургии. Каждый день год за годом в его маленьком храме звонили к литургии. «Опять звонишь? — спрашивали соседи-настоятели. — Зря звонишь».
Но годы прошли, долгие годы почти одинокого подвижничества, замешанного на нищете и борьбе с тяжёлыми мыслями, и в храм потянулись люди.
Живя в миру, отец Алексий был очень близок по духу подлинному монашеству. Ведь монашество — это не только и не столько безбрачие и чёрные одежды. Это самопожертвование и любовь, это частая молитва о людях, со временем превращающаяся в молитву всегдашнюю. Живя так, Алексий Московский был един в духе с лучшими представителями предреволюционного духовенства. Старцы оптинские считали его своим. Серафим Саровский, к тому времени уже вошедший в небесный покой, наблюдал за его деятельностью и посылал к нему за помощью людей.
Одна женщина, доведённая до отчаяния житейскими трудностями, решила свести счёты с жизнью, для чего пошла в лес, прихватив верёвку. В лесу она увидела сидящего на пеньке благообразного старичка, сказавшего ей: «Это ты нехорошо задумала. Иди-ка в такой-то храм к отцу Алексию. Он тебе поможет». Удивлённая женщина побежала в указанный храм, и первым, что она увидела — была икона старичка, спасшего её от самоубийства. Это был святой Серафим. А храм этот — Никольский храм на Маросейке, где настоятелем был отец Алексий Мечёв.
Такой случай был не единственным. Но дело не только и не столько в чудесах. Дело в любви, без которой засыхают души человеческие; которую многие жадно ищут; которая является отличительным признаком для безошибочного узнавания учеников Христовых.