Страница 2 из 20
- спрашиваю я шкипера, что-то как будто видя.- Нэйт Валямо... трисать вэрстэ.Капитан высматривает в трубу. Налетает туча, сечет дождем. Теперь ничего не видно. Говорят - как бы туманом не хватило, тогда - прощай. Вон, матросы уж слушать стали - не позывает ли? Что позывает? А колокола валаамские: как видимость пропадает, монахи позывают, "сюда, в тихую пристань, к Преподобным!" Серебряный звон, хороший, ясный. Нет, не слышно серебряного звона, не синеют острова валаамские. Томительные часы проходят. Дождь переходит в ливень, визжит ветер, хлопают паруса. Богомольцы, в кучке, поют - "Не имамы иные по-мощи... не имамы иные наде-э-жды... разве Тебе, Влады-чице...""Валаам видать!.." - слышу я. Слава Создателю... показался! Перед нами высокий темно-зеленый остров. Пеной кипит округ него озеро-море. На гранитную стену бежит "Александр", вот ударит! Ближе - остров дробится на острова. Видно проливы, камни, леса. Древностью веет от темных лесов и камней. Из-за скалистого мыса открылся Монастырский пролив, великолепный. Слева, совсем на отлете, каменный островок, на нем белая церковка, крест гранитный, позади - темный бор. Это маяк и скит, страж Валаама и ограда - Никольский скит. Чтимый Святитель бодрствует на водах, благословляет входящих в тихие воды монастырские, указывает путь "и сущим в мори далече".Входим в пролив, двигаемся в отвесных скалах. На них, высоко, леса.
Воздух смолистый, вязкий. И - тишина. Чувствуются лесные недра. Покой. Богомольцы как бы передают охватывающие их чувства. Поют - "Свете тихий, святы-ые- славы... Бессме-э-ртного Отца-а Небесного..." Сердце дрожит во мне. "В раю вот так-то...- слышится чей-то возглас. - Лучше и быть нельзя". Острый гудок катится по проливу. Отвечают ему леса и скалы. Влево, на отвесной скале, высоко, - собор. На голубых куполах, без солнца, кресты сверкают - червонным золотом. По высоченной скале лепятся клены, висят над фруктовым садом. - "Са-ды у них... нигде таких нет садов!" На скале черная ниточка - решетка. Точками смотрят на пароход монахи. На соборе благовестят к вечерне. Спускается по горе повозка. На деревянной пристани встречают богомольцы. Монахи-певчие выступили вперед и ждут."Воскресение Христово ви-девше, поклонимся Святому Господу Иису-усу..." - поют на пароходе и крестятся на кресты Собора."Единому безгре-ешному..." - вливаются с пристани монахи и огромная масса богомольцев.Я вижу слезы, блистающие глаза, новые лица, просветленные. Стискивает в груди восторгом. Какая сила, какой разливающийся восторг! И - чувствуется - какая связанность. Всех связала и всех ведет, и поднимает, и уносит это единое - эта общая песнь - признанье - "Единому безгрешному". Все грешные, все одинаки, все притекаем, все приклоняемся.
Такого не испытывалось ни от Штирнеров, ни от Спенсеров, ни от Штраусов, ни от Шекспира даже. Я чувствую - мой народ. И какой же светлый народ, какой же добрый и благостный. Не предчувствую ничего.- Потрепало маленько, - говорит встречающий знакомец, питерский извозчик, - а мы на "Петре" чисто как по стеклу доехали. Намаялись, теперь будет утешение душе.На пристани гранитная часовня. Перед иконой Богоматери служат благодарственный молебен. Небо дождливое. На всем - серая пелена ненастья. Но - благодатное на душе. Крепкая низкорослая лошадка быстро несет нас в гору, к величественному зданию гостиницы. На этих скалах, в лесах - такое! Не ждал, не думал. И я вспоминаю - дорогой говорили: "такие чудеса увидите!.. И все - они... все, своими трудами, и все сами, до последнего гвоздика!.."
II. Новый мир
Навстречу, с горы, спускаются к пароходу богомольцы. Валаам вчера праздновал Преображение Господне, было большое стечение народа: новый собор, сияющий нам крестами, - во имя Преображения. На пароходе говорили, что весь Валаам полнехонек, народу со всех краев. Я спрашиваю возницу, подростка в скуфейке, - много ли богомольцев. Он не отвечает. Я спрашиваю громче; уши его краснеют, плечи чуть ежатся, но он не оборачивается, молчит. Спрашиваю еще громче, почти кричу. Уши его краснеют еще больше. Я понимаю, что он слышит... и вспоминаю, - рассказывали нам на пароходе: "там все на послушании... не благословлено кому - от того слова не добьешься". Пожалуй, и наш возница не благословен разговаривать. Ему, видимо, хочется ответить, но он несет послушание и потому, от скромности, краснеет. Да и вид наш, пожалуй, его смущает. Мы совсем не похожи на богомольцев. Встречные больше простой народ, с котомками и мешками, или мещане-горожане, с узелками и саквояжами, народ положительный, "сурьезный", а мы - "ветром подбиты", как назвала нас на пароходе одна пожилая женщина, питерская, сказавшая про себя: "у меня сынки по торговой части, большая у нас рыбная лавка в Апраксином". И определила метко: поклажи у нас только чемоданчик, и одеты мы налегке, словно вышли "пройтись для воздуха".
Жена, девочка совсем, - в летней шляпке с вишенками и в "живой" тальмочке, по локоть, модной: тальмочка в круглых дырках, и через эти дырки сквозит серебристая подкладка. Я одет несколько солидней, в студенческом кителе, шинель внакидку, фуражка на - ухо. Выехали из Москвы в жаркую погоду, а тут, на озере-море, "на севере", вдруг завернули холода. Женщина нас жалела: "Да как же это вас так пустили! у нас тут, милые, в августе и снежок бывает... ишь вы какие несмысленные". И всю дорогу укутывала жену платком.Встречные богомольцы смотрят во все глаза, - кажется, говорят: "богомо-льцы, тоже... гулять приехали!" Я думаю смущенно: и монашенок не отвечает, и уши у него краснеют, - от непристойности.Подъезжаем к белой величественной гостинице. На ее вышке, в "гнезде", написана икона валаамских чудотворцев, преподобных Сергия и Германа. Преподобные стоят, в золотых венчиках, и держат свитки с писанием. Юные глаза остро видят, и мы читаем: на левом свитке - "Братие, покоряйтеся благоверному царю...", а на правом, у преп.
Германа, - "Три-Солнечный свет Правосла..." У ног Преподобных - озеро; над ними, в лазурном небе, - Преображение; за ними - между ними - белая Валаамская обитель, пониже их.На широком каменном крыльце встречают несколько человек гостиных служек, в белобумажных подрясниках, стянутых кожаными поясами, и во главе их коренастый, низенький старичок, - в потертой камилавке, испытующе вглядывается в нас: видно - не ожидал таких. Это "хозяин" гостиницы, о. Антипа. Взгляд его серых глаз смущает: я вспоминаю, как та женщина опасливо говорила нам: "Вот и Бог соединил, а как бы не разлучили вас! вас в одну келейку, а супружечку в другую. Лет тридцать тому были мы тут с покойным мужем, нас разлучили... такой уставный закон у них, старца Назария, Саровского, очень строго". Жена измучена морской болезнью, я тоже едва держусь, как же ее оставить? Это меня пугает, и я даю слово, если это случится - с первым же отсюда пароходом!- Благослови, Господи, доброе пребывание... Дело хорошее, Преподобные радуются на вас... - ласково, но с сомнением, встречает о. Антипа, а глаза смотрят строго. - Из Питера изволите?..Взгляд испытующий. Я ожидаю в тревоге, что "разлучит". Почтительно ожидают служки.- Нет, из Москвы... - отвечаю я, и вижу общее удивление.- Из Мо-сквы-ы?! - с сомнением говорит о. Антипа, - сда-лё-ка вы...
- в голосе нерешительное что-то.Надо сказать, что московские богомольцы на Валааме редки; большинство - питерцы, псковичи, новгородцы, олончане, финны. А теперь - какие?..Ответ не удовлетворяет мудрого о. Антипу. Пронизывая взглядом, он задает "роковой" вопрос:- Вы кто же... братец и сестрица?..- Нет, муж и жена!Мой, несколько вызывающий, ответ, - о, юность! - производит сильное впечатление. О. Антипа озадачен, даже поправляет камилавку. Послушники - как изваяния.- Вон кто-о..! из Москвы, сдалека... Он смотрит на нас над нашими головами, вдаль. Что думает? Думает ли о юных, кто перед ним, о далекой Москве, где не был, о строгом ли уставе старца Назария... или вспомнил слова молитвы - "яже Бог сопряже, человек да не разлучает"? Видно, как он колеблется. Мы растерянно смотрим и ждем решения. Но он не решает сразу.- Минутку обождите, милые... - говорит он не строго, и в широкие двери видно, как он поспешно идет по лестнице, на второй этаж. С кем-то советоваться будет?..Мы остаемся с немыми служками. Они смотрят на наши ноги, мы на их рыжие сапоги с гвоздями. Играют часы на колокольне, кричат стрижи. Рыжие сапоги переступают. Слышится бег шагов: это о. Антипа. Он спускается с лестницы, подбирая под камилавку седые пряди, скрывается за дверью, гремит ключами... и - приказывает вести нас в келью №27, в первом этаже, подать самоварчик, "с далекой дорожки упокоить".