Старый Валаам

Так до конца и будет. Помню, лежал на пригорке, думал в тоске давящей, искал "пути". И вдруг: как в лесах на Валааме... далекий-далекий звон, особенный звон, с подтреском, будто на деревянных струнках перебирает кто-то... ближе, громчей, слышней. Накатывало стукотливым звоном. Вспомнилось - журавли?! С той, валаамской, "встречи", - как раз десять лет минуло! - больше я не слыхал такого звона, звонкого гомона тревоги, радостно-будоражной спешки. Все во мне взбило и перепутало криком этим. Я глядел в небо за елками, ждал тревожно, с волнением и болью.И вот, как тогда, - они. Тот же косяк, углом, с неровными краями, тот же... как там, на Валааме, когда вся жизнь была еще впереди - самое радостное и светлое, - не было сомнений, ни томлений, ни тревожных вопросов - куда определиться, чего искать. Звонкий, сверкающий косяк птиц, хорошо знающих свою дорогу, влекущий, радостно-будоражный и торжествующий. Все позабыв, мыслью я уносился с ними в голубизну. Затихли крики, угасло последнее сверканье - потонуло за елками. А я все провожал его, все следил: во что-то смотрел, не видя, - только голубизна, влекущая. Не думая, не сознав, - нашел. Эти две "встречи" слились в одно. С того и началось писательство.В тот же вечер написал я первый, после десятилетнего ожидания, рассказ, детский рассказ - "К солнцу". Послал в "Детское чтение". Его напечатали охотно и просили прислать еще.

Забыв службу, я писал радостно и легко, не видя, - "в голубизне". Жил и не жил, не сознавая. Не задавал вопроса - куда идти? Скоро почувствовал я силу сказать жене: "кажется, я нашел, что надо... надо бросить службу". Она сказала спокойно, твердо: "я на все готова, лишь бы тебе было хорошо". Не зная, что ожидает нас, она с верою приняла открывшийся неизвестный путь, трудный путь. И ободряла меня на нем всю жизнь.Думал ли я тогда, у лесной часовни, что все это как-то отзовется в жизни, как-то в нее вольется и определится? И вот, определилось. Связал меня Валаам с собой. Вспоминается слово, сказанное нам схимником о. Сысоем, в скиту Коневском, неосознанное тогда, теперь, для меня, раскрывшееся: "дай вам Господь получить то, зачем приехали". Тогда подумалось - а за чем мы приехали? Так приехали, ни за чем... проехаться. И вот, определилось, что - за чем-то, что было надо, что стало целью и содержанием всей жизни, что поглотило, закрыло жизнь, - нашу жизнь.Будоражный, зовущий крик журавлей оставил в нас смутно-грустное, неясный порыв куда-то, мечту о чем-то. О чем...- этого мы не сознавали. Мы долго тогда сидели у часовни, в лесной тиши. Верхушки елей тронуло чуть багрянцем, густившимся золотом заката.- В монастырь пора, чаек-то уж пропустили...

- сказал странник, - скоро и к трапезе покличка будет.И мы пошли, задумчивые, из этого лесного царства, где освящаются дебри часовнями и крестами, где покоятся останки великих духов, где звери смотрят доверчиво, без зла и страха.

XII. В скиту Коневском. Прощанье. Валаамский дар

Мы едем в Коневский скит, - во имя Божией Матери Коневской, верстах в шести от монастыря. К крыльцу гостиницы подан тарантас, запряженный сивой лошадкой. За кучера - монашонок-карел, "молчальник". Он всегда возит о. игумена и сидит на козлах по уставу: со страхом и трепетом. Во всю дорогу он не произнес ни звука. Лошадка неторопливая, ленивая, могла бы и походчей идти, но кнуток Валааму неизвестен: "блажен иже и скоты милуяй".Погода серенькая, дождливая: унесли лето журавли. Едем лесом. Остро пахнет грибами, осеннею горьковинкой хвои. Намокшие лапы елей цепляют нас за шляпы и осыпают дождем. Неуютно теперь в лесах. А как пойдут настоящие осенние дожди да бури, леса зашумят-завоют, повалят лесные буреломы, - жутко тогда в лесах. А отшельники по глухим скитам будут выстаивать ночи на молитве, а днями колоть дрова и собирать валежник. А рыбаки-монахи на своих древних ладьях выйдут на бурную Ладогу закидывать свои сети-мрежи; на кирпичном заводе трудники будут мять мокрую глину на кирпичи, каменотесы - ломать на горах гранит; машинист-монах пойдет на качливом "Валааме" за многие версты на дальние острова. Бури, ливни, метели, - все едино: Валаам не остановит своей работы - служения "во имя": подвижнических трудов, молитв. К полунощнице - движутся старцы по сугробам, лесам, проливам. Светит им Свет Христов.Едем орешником. Осенняя на нем ржавчина. Под колесами жвакает, сочится.

Что это там краснеет? А, рябина. Мокрые кисти виснут. Скука и неуют. Вон болотце: унылая осока, шатаются камыши под ветром. Мокрый монашек повстречался, несет розовые грибы - рыжики, молоденькие, промытые. Весело нам кивает, словно и нет дождя. Опять часовня, плачет осенними слезами черный гранитный крест. Белки теперь по дуплам, и лисичка подремывает где-то. Вон, над полем с гнилым сараем, тряпками носятся вороны в ветре - какие-то у них дела. Гремят по "луде" колеса тарантаса. Прокатили: мягко, опять по иглам. От игол тянет душною скипидарной сыростью. Ну вот, приехали. Поперек дороги мокрый плетень из хвороста, - дальше и нет пути: тупик, скит.Монашенок молча остановил лошадку и остался сидеть, как мумия, - так и не обернулся к нам. Стало быть, выходить. Отыскиваем в плетне проходик. Видим с холма озерки, кусты и церковку. Сеет дождик, скучно шуршит по листьям. Идем мимо черных огородов, доходим до деревянной церковки, - ни души. Воистину - скит, пустыня. Церковка заперта. За огородом, на холмике, две смежные избушки. Это кельи пустынников, связанные сенями. Плачут в дожде оконца, дымок курится и стелется, дождь надолго. В каменистой горке выбита криво лесенка. Мы, скользя, поднимаемся к избушкам. Да где же скитники? Заглядываем в сени и видим: вот они, жители пустыньки.

На полу сидят трое: седенький, тощий старичок в скуфейке, приятный такой лицом, мертвенно-восковым, бескровным; черноватый монах, лет сорока, кряжистый, с горячими глазами, и юный послушник, светлоликий, с тонкими чертами, в золотистых локонах, как пишут ангелов. Сидят молча и старательно чистят лук, режут ботву с головок.- Бог в помощь, здравствуйте!Возглас пугает их. Так они были заняты работой - а может быть, и мысленной молитвой, - что не слыхали, как мы вошли.- А, Господи помилуй...- сказал старичок-схимник, и я понял, что это о. Сысой, о котором говорил нам странник. - Лучок вот режем, Господи помилуй.Прочие только поклонились и продолжали резать. Не вовремя мы, видно, попали. Стоим, молчим. А они продолжают резать, будто нас здесь и нет. Наконец схимонах говорит опять, будто с самим собой:- Лучок вот режем, Господи помилуй.Я думаю: они разучились говорить и молчат от смущения. Прошу показать нам церковку и келью о. Дамаскина.- Возьми ключи да покажи им... все обскажи про батюшку...- говорит старичок мальчику в локонах. - А угостить-то вас и нечем... Господи помилуй...Мальчик ведет нас к церковке, скребет огромными сапогами по камням. Церковка небогатая, бревенчатые тесаные стены, скромный иконостас; дощатый, в сучочках, пол. Пахнет сосной и ладаном. Я спрашиваю мальчика, давно ли он на Валааме.- Год скоро. А здесь, в пустыньке, шесть месяцев.

Из Питера он, служил в экспедиции государственных бумаг.- Что привело вас на Валаам?- Не знаю... Читал про Валаам, и понравилось, как живут тут. Богу служат.- Но ведь тут трудно, в такой неуютной обстановке... особенно после Петербурга?- Святые отцы жили...- говорит он. Я смотрю на его локоны ангела. Может быть, и он "отсеянный"? Таким, должно быть, и юный Дамиан был. Есть такие, особенные, родятся как-то, чуждые "сему миру".Идем к озеркам. Соединяет их деревянный мостик, над проточком. Берега заросли осокой.- Говорят, много у вас рыбы?- Уха живая. Ловим только на монастырь, а здесь рыбку не позволяется и в великие праздники вкушать. Ручная у нас рыба, черпать корзиной можно. Сейчас хмуро, а солнышко когда, так спинки и синеют, перышками играют. У нас в обители там рыбу из икры разводят, завод такой есть. И форель разводят, и сигов, и лосиков... Чего-чего только не делает братия у нас. У нас прямо целое государство, только духовное, конечно. И свечной завод, и кожи мочим, и скипидар гоним, и переплетная у нас есть, и лекарственные травы растим, и сукна валяем, и посуду обжигаем, скудельный заводик есть... и лесопильная, и конный завод, и граниты шлифуют, и мрамор полируют. Господь умудрил, и мастера-рабочие тянут к нам, с питерских заводов да и совсюду. Ведь разные люди на свете...