Старец Паисий Святогорец

Он оставался ребенком по характеру до шестидесяти семи лет, когда и упокоился.

Когда отцы пытались приблизиться к нему, желая получить от него полезный для себя духовный урок, он старался ускользнуть, стеснялся и краснел. Если уж никак не мог уклониться от беседы, то отвечал несколькими словами, но очень точно. Ему было затруднительно общение с людьми, и поэтому он затворялся в своей келлий, постоянно беседуя лишь с Богом в непрестанной молитве.

Когда отцы приходили к нему и стучались в дверь, он не открывал. Если они оставляли у его дверей что-нибудь на благословение, он оставлял все на том же самом месте. Видя испортившуюся еду, они ему уже ничего не приносили, но относили другим отцам. Монахи, жившие по соседству с ним, говорили отцу Петру:

- Нехорошо ты поступаешь, что ничего не принимаешь на благословение. На что он отвечал:

- Благословенный, слава Богу, у меня всего достаточно. Зачем мне лишать этих благословений других отцов, которые на самом деле имеют нужду?

Благодаря своим великим подвигам старец освободился почти от всех человеческих желаний и жил как Ангел во плоти, а не просто носил ангельский образ. После вечерни он съедал лишь один сухарь, а потом день и ночь молился и совершал поклоны. Даже во сне он повторял Иисусову молитву и, просыпаясь, договаривал оставшуюся часть молитвы. Его тело спало, а душа бодрствовала и молилась. Его молитва стала самодейственной, и он часто говорил мне: "Я слышу ангельские псалмопения - такие умилительные, что от этого сладкого небесного пения не могу устоять на ногах".

Такое блаженное состояние питало его и душевно и телесно, поэтому для поддержания своего существования он ни в чем не нуждался. На то немногое, что ему было нужно, он зарабатывал своим рукоделием: плел четки и собирал на горе Афон лекарственные травы, а в обмен на это получал сухари.

Когда кто-либо заставлял его принять какое-нибудь благословение, он находил способ отплатить этому человеку вдвойне - либо травами, либо четками.

Несмотря на то, что он совершенно не заботился о себе и кожа у него приросла к костям, он совершал великие духовные подвиги, и можно было явственно наблюдать, как благодать Божия укрепляет его. Живот у него был впалый. Когда случалось, что у него расстегивался подрясник, можно было пересчитать все его ребра, похожие на прутья корзины.

Я знавал множество подвижников, но отец Петр был каким-то особенным. На его лице было запечатлено божественное умиление. Духовный улей его души наполнился, и духовный мед переливался через край.

Когда его спрашивали: "Как ты, старче, поживаешь там в своей келлии?" - он отвечал: "Слава Богу, свою келлию, свои дорогие Катунаки я не променяю на все дворцы мира!"

Каждые шесть месяцев он покидал "свои дорогие Катунаки" и отправлялся в различные монастыри Святой Горы, чтобы продать свое рукоделие и купить сухарей на следующие полгода. Вы можете догадаться, была ли его котомка большой и сколько сухарей, которые были обычно его единственной пищей, съедал он за шесть месяцев.

Каждые шесть месяцев он заходил и в монастырь, в котором жил я, чтобы повидаться со мной. В последний его приход меня, к сожалению, на месте не оказалось. Он остался ждать меня за оградой монастыря, так как стеснялся войти внутрь. Когда я пришел после обеда, он ждал уже четыре часа. Увидев меня, он бросился ко мне, как маленький ребенок, несмотря на то, что был вдвое старше.

Мы пошли ко мне в келлию. Я хотел поухаживать за ним, чтобы он отдохнул, однако старец очень тактично, чтобы не обидеть меня, уклонился от этого. Он попросил только горячей воды, бросил в нее два стебелька лекарственной травы, которая была у него с собой, и выпил. На мои уговоры что-нибудь съесть он ответил: "Отец Паисий, прости меня. Я хочу приготовиться к причастию на праздник преподобного Петра Афонского двенадцатого июня. Я пришел, чтобы в последний раз увидеться с тобой и попросить у тебя прощения, потому что скоро умру. Поэтому я не могу взять тебя к себе послушником. Прости меня, я скоро умру".

Мне все это показалось странным. Ни с того ни с сего, будучи в полном здравии, он заявляет, что собирается умирать! Однако после нашей беседы, которая длилась два с половиной часа, а также наставлений, которые он мне преподал, я поверил, что это действительно так.

Он наставлял меня стоя, и я попросил его присесть. Однако он отказался и сказал: "Не подобает слово Божие говорить сидя", хотя после девятичасового пути с поклажей был очень уставшим.

На этот раз он нес свое рукоделие, чтобы приобрести за него все необходимое для погребения. Он хотел в последний раз побывать на Божественной литургии в келлии преподобного Нила, где принял монашеский постриг, и увидеться со своими немногочисленными друзьями, рассеянными по Святой Горе, и попросить у них прощения. Поскольку это было его последнее посещение, он беседовал со мной больше обычного, возможно, чтобы доставить мне больше радости и чтобы хоть как-то смягчить мою скорбь из-за утраты, которая меня ожидала. Перед тем, как он преподал мне свои наставления, я говорил с ним о трудностях, с которыми мне приходилось сталкиваться на своем послушании. Почти весь день я проводил с мирскими и, сам того не желая, постоянно выслушивал грязные мирские истории. Отец Петр ответил мне: "Отец Паисий, мы должны на все смотреть с добрыми помыслами".

Старец стяжал совершенную чистоту и все видел чистым, так как в нем уже не было греха, но обитал Христос.

Затем я спросил его об одном происшедшем со мной случае - было ли это от Бога или от лукавого, хотевшего ввести меня в прелесть. Он мне ответил, что это было от Бога, а затем добавил следующее: "Отец Паисий, я постоянно переживаю подобные божественные состояния. Когда Божественная благодать посещает меня, мое сердце согревается сладостной любовью Божией, и некий дивный свет освещает меня изнутри и снаружи, так что даже келлия у меня наполняется светом. Тогда я снимаю скуфью, смиренно склоняю голову и говорю Христу: "Ударь меня в самое сердце жезлом Своего милосердия". От благодарности мои глаза источают слезы умиления, и я славословлю Бога. Я ощущаю, как мое лицо начинает светиться. В такие часы, отец Паисий, для меня замирает все вокруг, потому что я чувствую рядом Христа и больше уже ничего иного не могу у Него просить. Тогда останавливается молитва и руки уже не могут перебирать четки".

Чтобы я не понял его слова превратно и не оставил четки, не достигнув еще такого небесного состояния, он рассказал мне один случай: "Четки, отец Паисий, мы не должны выпускать из своих рук никогда, потому что это оружие монаха, которое имеет огромную силу. Однажды в Карее я перекрестил четками одного бесноватого, и он тут же исцелился".

Об этом случае я слышал и от отца Евмения, который был тогда там и видел все своими глазами. Отец Петр сидел в Карее возле разложенных для продажи четок и лекарственных трав. В это время он заметил человека, мучимого нечистым духом, которому окружающие ничем не могли помочь. Видя это, отец Петр встал, собрал свое рукоделие, бесшумно приблизился к бесноватому, перекрестил его четками и быстро, чтобы его не заметили, ушел. Почти все присутствовавшие увидели лишь то, как бесноватый внезапно исцелился, и прославили Бога за то, что и в наше время еще существуют святые! Однако маленького отца Петра почти никто, за исключением двух-трех человек, не заметил.

Старца мало кто знал, потому что он почти ни с кем не общался, стараясь оставаться в неизвестности. Однако все слышали о Петруше. Если кто-то из знакомых встречал его и спрашивал о чем-либо, он в ответ приводил очень точные примеры, как будто взятые из "Отечника" (примеры были разные, но смысл их был один и тот же). Человеку, не имевшему святоотеческой глубины, можно было легко соблазниться тем, что он говорил. Например, он говорил: "Молитва смиренного переубеждает Бога", имея в виду, что молитва смиренного преклоняет Бога на милость. Также о посте он говорил: "Если вода перестанет попадать в лужу, она высохнет, и все лягушки в ней передохнут". То есть когда иссыхает чрево, умирают страсти. Как я сказал, у него был свой "Отечник".