Страница 29 из 59
Сотворяя смиренным и радостным своего внутреннего человека, человека любовного, не боящегося внешних ограничений, старцы творили такого же нового внутреннего человека, не связанного ничем житейским, и во всех приходящих к ним. Иногда резко меняли судьбу и течение ее у одних, иногда, напротив, оставляли все внешнее без изменения. Старцы вливали новое содержание в приходящих к ним духовных детей. Одних руководили любовью, других – строгостью, даже неожиданной резкостью, и сотворяли новое бытие, новое мудрование и что самое главное – одаряли радостью непАдательной каждое духовное чадо свое, потому что для каждого из них находили, открывали, объясняли, выявляли его сущий первообраз, вникали в непостижимую тайну того, чтО вложил Творец и Создатель в каждую душу. И каждый, обретши этот свой изначальный первообраз, успокаивался душой, совершенно умирялся сердцем, принимал то, что было дано ему в руководстве его духовного отца, горячо любимого им старца.
Думается, мы не ошибемся, если скажем, что вот в этом образе руководства, в этом глубоком проникновении в судьбу человека, в этой радости о Господе предающихся в руководство старцу душ, в их преданности, доверии и радости обретается особенность русского старчества. «Здравствуй, тихий, здравствуй, милый, и знал, что прибудешь», – вкладывает Достоевский в уста старца Зосимы при встрече им Алеши эту основную мысль любви и радости, присущую русскому старчеству[235]. И эти обновившиеся души, тихие, утешенные, уверенные Духом Святым, что им открыта их подлинная жизненная стезя, эти души вливались в человеческое общество, старое, уставшее и больное, и новотворили жизнь.
Наш великий Достоевский, еще будучи молодым, писал брату: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время». Достоевский и посвятил всю свою жизнь разгадке этой тайны, так как хотел «быть человеком»[236]. Русские старцы отдали всю свою жизнь, все свое существо во всесожжение Богу, отсюда же шла их жертва любви к человеку. В непостижимом Боге постигали они тайну каждой человеческой жизни, разгадывали эту тайну и в Боге новотворили ее, новосозидали человеческую жизнь, ибо не только постигали тайну, но и воссозидали ее, сотворяли нового человека. Не случайно поэтому из всех великих русских писателей только Достоевский коснулся явления старчества. И сам был разгадан и новосотворен старцем Амвросием на великий труд написания «Братьев Карамазовых» после смерти сына своего Алеши.
В народности русского старчества наряду с основным свойством его великой и безусловной любви зрится для нас его великое значение, которое вошло в историю, изнутри перерождало эту историю и осталось бессмертным.
Здесь невольно напрашивается сравнение русского старчества с русским изобразительным искусством. Идя от великих образов византийского искусства, от творений великого Феофана Грека, русский иконописец в лице гениального Андрея Рублева (ныне канонизированного преподобного Андрея) нашел свой путь в иконном изображении, создал вселенские образы Христа и Богоматери, апостолов и пророков и особенно непостижимых ликов ангельских в изображении Святой Троицы.
Иконы Рублева, его последователей и великих иконописцев XVI века полны той тишины, радости, мира, покоя и всеобъемлющей смиренной и кроткой любви, которые были недостижимы для трудов великих, но суровых иконописцев Византии и других южных земель. Кротость и внутренняя радость наряду со смирением и покоем – вот основное содержание икон золотой поры русского иконописания. И этой кротости и изумленной радости дано покорить мир, содержать мир в покое, в несомненной надежде на спасение во Христе, Спасителе нашем, начатке новых людей Божиих.
Таково и русское старчество. Сокровенное, тихое, собранное в себе, устремленное к внутренним законам духа, оно обучает и принявших его как руководство той же внутренней неисчерпаемой радостной жизни в Боге.
И то следует отнести к действию Промысла Божия, что обновление старчества в Русской Церкви совершилось в близкие к нам века и, таким образом, продолжилось до дней великих социальных сдвигов и в этих условиях оказалось великим, непАдательным сокровищем, ладьей Духа Божия, в которой дано было – пусть и немногим – переплыть море великих смущений и бурь.
Учение старцев и их последователей оказалось способным миновать океаны, водрузиться на новых землях и послужить спасению душ, близких к отчаянию и погибели, как это произошло в жизни современного нам американца иеромонаха Серафима (Роуза). Бессмертная душа его была спасена учением святых Отцов, открытых в трудах ученика оптинских старцев приснопамятного святителя Игнатия Брянчанинова[237].
Самое последнее, о чем остается сказать, заключая учение русских старцев, – это их незримая созерцательная жизнь, усвоившаяся ими на пути их собственного отсечения воли и послушания старцу, духовному отцу. Из святоотеческого опыта нам известны строки высочайших духовных откровений в словах преподобных Варсонофия Великого, Григория Синаита, Никиты Стифата и других отцов, писания которых собраны в Добротолюбии. За последние годы по трудам преосвященного Василия (Кривошеина), архиепископа Брюссельского, нам стали известны те по существу непостижимые откровения, которых достиг преподобный Симеон Новый Богослов, будучи учеником старца Симеона Благоговейного[238].
Русское старчество по своему смирению не привыкло открывать свой внутренний мир, свои высочайшие видения и откровения, но в малых строках и смиренно может иногда обнаружить и это.
К счастью для нас, сказали бы мы, так как последний век ищет видений, удостоверений во внутреннем зрении, ищет чудес. И чудеса показываются со стороны гибельной, прелестной там, где царствует неочищенный дух человека и его гордыня, а современному человеку, утомленному явлениями космического века, необходимо найти твердость в подлинном, непрелестном сокровище духа. И было бы очень печально, если бы в нашей духовной литературе человек не обрел этого подлинного духовного сокровища.
К счастью, должны мы сказать, Дух Святый открыл Свою волю, и в строках наших старцев обретаются свидетельства этого «умного» духовного состояния. Мы находим их сокрытыми, поданными иносказательно, непрямо в книге «Странник», которая некоторыми приписывается преподобному старцу иеросхимонаху Амвросию[239]. О духовном делании строго и до глубины правдиво высказывается блаженной памяти игумения Арсения. В житии, написанном ее ближайшими духовными детьми, есть указания, как внутренняя неизреченная жизнь оберегалась матушкой и ее старицей схимонахиней Ардалионой. Иван Иванович Троицкий часто восходит к иносказанию, описывая путь внутренней жизни монаха. Затворник Георгий, стяжавший богатый внутренний опыт в своем сравнительно кратком земном бытии, часто сокровенно и явно пишет о дарах Святаго Духа, о свободе и силе внутреннего человека во Христе.
Наконец, и строгий к себе, не доверяющий себе святитель Игнатий Брянчанинов в некоторых строках своих произведений, а чаще своих писем, касается неизреченных по существу и страшных основ жизни внутренней, подлинно духовной. «Вера <...> вводит в покой духовный», – говорит он в своих письмах о высотах духа людей, достигших чистого Богосозерцания. «Вошедшие в этот покой, – продолжает Святитель, – почивают прохладно, насладительно на роскошно постланных драгоценных одрах Боговидения»[240]. В письмах же к другим особам, особенно близким ему по своему внутреннему строю, Святитель разрешает себе богословствовать. «При утешениях, – пишет он, – принимай <...> одно духовное действие, являющееся в мире сердца, тишины его <...> Духовный пламенный хлад этот <...> тончайший пламень – постоянный характер Спасителя, постоянно и одинаково сияющий из всех действий Спасителя. В этот характер облекает Дух Святый при производимых Им утешениях служителя Христова»[241].
Так от нас, людей последнего века, нашедших в старчестве как определенной церковной дисциплине полную меру разрешения своих насущных жизненных вопросов, не должно быть сокрыто и то, что этот же путь смиренного послушания и преданности воле старца есть путь, ведущий и к полноте духовной созерцательной жизни, могущей быть совершенной под покровом непАдательного смирения, покаянного мудрования о своих судьбах, так же как о судьбах всего мира и человека.
Часть III. Приложения
Приложение I . Из писем Ивана Ивановича Троицкого