Спор о Cофии

Последние фразы, приведенные нами в скобках, о.С.Булгаков не цитирует, очевидно, чтобы создать впечатление у читателя, незнакомого с текстом Указа или невнимательно его прочитавшего, что м. Сергий сам себе противоречит.

Что же хочет сказать о.С.Булгаков, когда он восстает против учения о кенозисе как о вольном подчинении вочеловечивщегося Бога наличным условиям падшего мира? «Надо принять кенозис Боговоплощения во всей ужасающей серьезности этого акта, как метафизической Голгофы самораспятия Логоса во времени, которое имело лишь последствием Голгофу историческую… [64].

Если так понимать кенозис, то для «исторической Голгофы», добровольно принятой исторически Сыном Божиим, хотя и от века предвиденной, не остается места, как и вообще для всего «исторического», где действует свободная воля творений. Тогда приходится говорить не о вольном приятии крестной смерти, но о предопределении, независящем ни от каких условий тварного мира, осуществляющемся помимо этих условий, более того, насилующем эти условия, чтобы могла осуществиться в истории непреложная крестная смерть Господа. «Метафизическое самораспятие Логоса» становится Божественной необходимостью; вместо вольного приятия смерти как предельного условия жизни мира — Божественное самоубийство, к которому неудержимо стремится Бог. Смерть утверждается в Святой Троице, как необходимое условие Ее жизни, и Крест, из победного трофея взятого от мира, из условия смерти ставшего условием вечной жизни для мира, превращается в определяющее условие Самого Триипостасного Бога, вносимое Им в мир, т. е. в орудие Божественного насилия.

Крест Христов для о.С Булгакова не «наличное условие мира», а «наличное условие» Самой Святой Троицы. Отсюда м.Сергию, конечно, снова ставится обвинение в «окказионализме»: «Вследствие этого окказионализма умаляется и значение силы Креста Христова, которому приписывается здесь лишь инструментально–историческое значение: «но важнейшим совершательным актом этого подвига была, несомненно, смерть на кресте» Между тем основная мысль православного (преимущественно литургического) богословия Креста приписывает ему также извечную силу, которая лишь раскрывается в кресте Христовом: «четвероконечный сый мир, и яко триобоюдный меч, начала тьмы сечеши»; «кресте… Божий образ назнаменателен, миру невидимому же и виимому единочестне»; «знамение непостижимыя Троицы.. Троицы бо носит триипостасный образ». Очевидно, все это изъяснение непостижимой и божественной силы Креста не вмещается в теологический окказионализм м.Сергия».

Упрекая м.Сергия в «инструментально–историческом» восприятии Креста, о. Сергий Булгаков полагает значение Креста не в крестной смерти Спасителя, а наоборот, самую крестную смерть воспринимает лишь как раскрытие «извечной силы Креста» в истории. Нравственно–волевой момент крестного подвига Христова теряется, заменяясь природно–магическим явлением Божественной силы через Крест Сам по себе как предвечный образ Святой Троицы. Об этом ли свидетельствуют приведенные о.С.Булгаковым стихи «Правила честному Кресту»? «Четвероконечный сый мир»: четырехконечный крест — образ мира, четыре конца которого освящаются кровью Христовой «Троицы триипостасный образ»: имеется в виду трех–составность Креста Господня, сооруженного из трех древ — кедра, кипариса и певга — «Крест трисоставный, честное древо, Троицы бо носит триипостасный образ»; сюда же относится и «триобоюдный меч». «Божий образ назнаменателен» и «знамение непостижимыя Троицы»: имеется в виду «знамение» (σημειον), причем самое понятие «образа» определяется как «назнаменованный», Божественный символ («знамение креста»), приемлющий единое почитание от видимого и невидимого мира в Церкви. Символ же или знамение обозначает то, в чем почила Божественная благодать или «энергия» Пресвятой Троицы. Таково, прежде всего, знамение Креста, данного нам «оружия на диавола, трепещет бо и трясется, не терпя взирати на силу его» (Октоих).

Эта сила не изначальное природное свойство Креста, но благодать почившая в том предельном «условии жизни», — вернее смерти, — падшего мира, вольным приятием которого завершился кенозис Сына; сила, которою «крест гнева преображается в крест любви; крест, заграждавший рай, становится лествицею к небесам; крест, рожденный от страшного древа познания добра и зла, чрез орошение Божественной кровью перерождается в древо жизни [65] (м.Филарет). Крест — первый начаток падшего мира, вырванный из рук диавола, орошенный Кровью Господа и освященный благодатью Св. Духа. Для о.С.Булгакова — Крест природная сила Св. Троицы, извечное «условие жизни» Самого Бога, определяющее Его отношение к миру. Природное понимание кенозиса, предполагающее «онтологический мост» Софии между Богом и миром, несовместимо с волевым самоограничением Сына Божия, подчинившегося «условиям падшего мира», несовместимо с крестным подвигом Христовым, с «безумием Креста». И новый смысл получают слова Ап. Павла, посланного благовествовать «не в премудрости слова (ουκ εν σοφια λογου), чтобы не упразднить креста Христова» (1 Кор.1^17).

§18. То же смешение личности, с природой, красной нитью проходящее через все построение о.С.Булгакова, превращая Логос в «Богочеловеческий дух», обусловливает его учение о Гефсимании и Голгофе. о.С.Булгаков и тут закрывает глаза на критику м.Сергия и отводит ее от себя в сторону м. Антония. «М. Сергий, — говорит он, — приписывает мне и далее пространно критикует… теорию митрополита Антония, которую я никогда не разделял и не разделяю, нахожу ее чрезвычайно односторонней… Мне нет нужды излагать здесь всего моего рассуждения об искуплении; желающие могут прочесть это в А. Б. на с.372–400. М. Сергий, излагая якобы мою теорию, находит, что у меня «Гефсимания выступает на первый план и почти заменяет Голгофу. На долю Голгофы остается лишь смерть телесная, смерть человеческой природы Богочеловека (без духа) (?), как акт дополнительный к Гефсиманской смерти духовной. Эту замену традиционно–церковной Голгофы Гефсиманией опять–таки нельзя не назвать и произвольной, и мало обоснованной». Для всякого сведущего человека ясно, что здесь говорится о теории искупления м.Антония, у которого действительно недопустимо умаляется значение Голгофы и крестной смерти Господа.

В качестве ответа я ограничусь лишь краткой цитатой из моей книги: «Спаситель вместе с грехом должен был принять телесные страдания и вкусить смерть, и притом иначе, нежели всякий человек, знающий только свои собственные страдания и вкушающий только свою собственную смерть. Для нового Адама, Искупителя всего человеческого рода, нужно было телесно пережить страдания всех человеческих страданий и вкусить смерть всех смертей, принять смерть, чтобы ее победить, смертью смерть поправ, универсально–интегральную смерть» (395–396). «Эта смерть есть увенчание всего искупительного подвига, его конец и начало новой жизни. Чаша Гефсиманская есть и чаша смертная… Это и есть Голгофская жертва, в которой сосредоточивается вся полнота Божественного истощания, спасительный кенозис Сына Божия» (398) и т. д. (с.47).

Если бы м.Сергий действительно приписывал о.С.Булгакову теорию искупления сострадательной любовью, как у м.Антония, то приведенное возражение и цитаты из «Агнца Божия» имели бы веское значение. Но что имеет в виду м.Сергий, говоря о «замене Голгофы Гефсиманией», у о.С.Булгакова? Он говорит: «Для искупления Богочеловек, по Булгакову, переносит две смерти: духовную и телесную. Так как место человеческого духа в Богочеловеке занял Сам Божественный Логос, то духовная смерть для Него есть «Божественная», состоящая в некотором как бы разрыве Сына со Св.Троицей, Его «Богооставленность». «Новый безгреховный Адам Своей сострадающей любовью самоотожествляет Себя с греховным ветхим Адамом». «Единородный Сын Возлюбленный приняв на Себя грех, с ним и в нем принял на Себя и гнев Божий за грех, вражду Божию, и в ней как бы разлучился с Отцом». Так как эта «Божественная смерть» произошла в Гефсиманскую ночь, когда Христос «перестрадал и изжил все грехи всего человечества и каждого человека, совершенные в настоящем, прошедшем и будущем», чем «Правде Божией было дано удовлетворение», принесен был «выкуп» («эквивалент адских мук»), «совершилось примирение», то естественно, что Гефсимания выступает на первый план и почти заслоняет Голгофу. На долю Голгофы остается лишь смерть телесная, смерть человеческой природы Богочеловека (без духа) как акт дополнительный к Гефсиманской смерти духовной» [66].