Спор о Cофии

§15. В конце отдела «О вочеловечении» о.С.Булгаков выражает сожаление, что м. Сергий не посвятил должного внимания основной идее его книги, — Богочеловечеству: «Вообще во всем содержании этого отдела указа, обсуждающем мои преимущественно христологические идеи, я не нашел даже малейшего упоминания о том, что составляет самое сердце христологии, а в частности, и душу моего труда, именно богословском уразумении Халкидонского догмата (IV Вселенск. Собор, а далее и VI). Вместо какого бы то ни было отзвука на эту центральную тему и здесь звучит опять–таки лишь решительный приговор: «заметим, что рассуждая о способе соединения в лице Господа Иисуса Христа двух естеств, Б. сознательно повторяет осужденную Церковью ересь, приписываемую Аполлинарию (правильно или неправильно приписывают, спорить здесь не будем)». Далее о.С.Булгаков указывает, что вся первая часть «Агнца Божия» посвящена «изучению церковной традиции и представляет собою опыт ее истолкования», что «речь идет совсем не об ересях, а об истолковании мнений еп. Аполлинария», в котором он видит «непонятого предшественника Халкидонского богословия», — оценка, касающаяся «исторического, а не догматического разномыслия» (с.43).

Ставя в упрек о.С.Булгакову «сознательное повторение осужденной Церковью ереси», м.Сергий имеет в виду именно это «истолкование мнений еп. Аполлинария», которое, конечно, не есть «вопрос только исторического разномыслия», поскольку истолковывается в том или ином смысле определенное учение о Богочеловеке. Историческое исследование не может быть особой инстанцией, определяющей справедливость или несправедливость суждений Церкви в делах веры, хотя и говорит о.С.Булгаков по поводу различных судеб богословов, из коих одни прославляются как Отцы, другие анафемствуются как еретики: «историку известно, в какой мере к существенному здесь присоединялось случайное, а потому иногда и спорное в этих квалификациях». Отсюда делается вывод о необходимости науки истории догматов, «для уразумения действительных (?) судеб богословия», подготовляющей почву «современному богословию с его особыми задачами» [54]. Эти особые задачи — в уразумении «софиологического существа проблемы», поставленной такими осужденными Церковью богословами, как Арий, Несторий и, в частности, Аполлинарий [55] и в новом истолковании Халкидонского догмата о Богочеловеке на основе софианского учения, «оставшегося непонятным для патристического рационализма».

Именно этой софианской основе и посвящен доклад м.Сергия, имеющий целью показать, как основные догматы Церкви получают в софианской системе иной, несовместимый с христианством смысл. Вопрос о «неоаполлинарианстве» о.С.Булгакова был намеренно оставлен пока в стороне и составил особую тему второго, дополнительного Указа Московской патриархии. Отсылая к нему тех, кто желает ознакомиться с критикой учения о.С.Булгакова о Богочеловеке, мы ограничимся здесь лишь несколькими замечаниями по этому вопросу, поскольку он затрагивается в «Докладной записке».

Говоря о софианской антропологии о.С.Булгакова (см. §9), мы уже имели случай отметить ее основную черту: ограничение человеческой природы душой и телом и отождествление личности или ипостаси с духом, который, таким образом, перестает быть, для о.С.Булгакова, частью природы. Отсюда получается аналогичный вывод и в христологии: Божественная Ипостась (личность), Логос отожествляется с человеческим духом (для о. Б. «Личностью») Христа, человеческое естество Которого, как и всякая человеческая природа в антропологии о. С.Булгакова, ограничивается душой и телом. Получается новое аполлинарианство, где Логос–дух заменяет человеческий дух во Христе. Как дух одновременно и Божественный и человеческий, Логос превращается в некоторое природное посредство, единый духовный центр, стягивающий в новое единство, не только ипостасное, но и природное, Божество и человечество. Отсюда проистекает ряд самых неожиданных выводов в христологии о.С.Булгакова [56]. Отметим здесь только то, на чем остановился м. Сергий в своем первом докладе и о.С.Булгаков в «Докладной записке».

Богочеловек для о.С.Булгакова не «сложная ипостась» двух природ, совершенный Бог и совершенный Человек в единстве личности, а нечто среднее — не Бог и не человек, носитель какой–то новой природы «Богочеловечества».

Если Логос замещает человеческий дух во Христе, то вся духовная жизнь человечества переносится в Божество, более того, становится внутренней трагедией Самой Пресвятой Троицы. Так, например, Гефсиманское борение приобретает значение какого–то трагического внутритроичного конфликта между Отцом и Логосом, оставленным Отцом, удаляющимся от Отца во мрак воспринятого на Себя греха. «Замена Голгофы Гефсиманией», говорит м.Сергий, «возможна для Б. только потому, что у него страдает Сам Логос, и даже вся Св. Троица… Поэтому–то у Б. возможны и такие рельефные изображения «разрыва» во Св. Троице при страданиях. Поэтому и «предаде дух» (для Церкви — человеческий) Б. готов относить к Божеству Сына и даже говорить, что после этого «Божественная Троица снова смыкается в нераздельное единство».

Что же отвечает на это о.С.Булгаков? «Разумеется, я отношу это, согласно Халкидонскому догмату (?), не к Божеству, как и не к человечеству, а к Богочеловечеству Сына Божия» (с.48, курсив наш). Что значит не Божеский и не человеческий, а «Богочеловеческий дух», преданный Отцу? И причем здесь согласность с Халкидонским догматом? Затем о.С.Булгаков переходит, в свою очередь, в нападение и обличает м.Сергия не более и не менее как в несторианской ереси за признание во Христе наряду с душой и телом также и человеческого духа. «Здесь мы имеем, — говорит он (там же, прим.), — может быть самый яркий пример того, как м.Сергий свои собственные мнения прямо приравнивает к церковному учению. Эта выразительная тирада: «для Церкви человеческий» содержит полный состав «несторианской» ереси, поскольку утверждает во Христе наличие двух духов: человеческого, который Христос предает Отцу: «Отче, в руце Твои предаю дух Мой», и Божеского, отношение которого к человеческому духу, как и ко всему Богочеловеку, остается не ясно».

Если бы эти строки не были написаны о.С.Булгаковым, ученым богословом, пришлось бы просто признать в них выражение грубого невежества. К сожалению, приходится видеть здесь иное, более тяжелое обстоятельство. о.С.Булгаков так ослеплен своей «системой», что он уже неспособен воспринимать что–либо вне «своих», свойственных его построению, понятий. «Дух» для него — ипостась; значит, утверждение человеческого духа во Христе — утверждение двух ипостасей, человеческой и Божественной, т. е. несторианство. Подобное ослепление можно сравнить с неистовством монофизитов на «Разбойничьем соборе», также обвинявших в «несторианстве» православных, защитников двух естеств во Христе [57].

Желая истолковать Аполлинария как непонятого предшественника Халкидонекого догмата, о.С.Булгаков достиг обратного результата: воспринял Холкидонский догмат по–аполлинариански, исказив православное учение о Богочеловеке Иисусе Христе, совершенном Боге и совершенном Человеке из духа, души и тела — в единстве Божественной Личности Логоса. После этого остается только обвинить православных в «несторианстве», что и делает о.С.Булгаков. Можно ли при этом говорить о том, что подобное «истолкование» Аполлинария ведет лишь к историческому, а не догматическому разномыслию?

Церковь знает Богочеловека, но «Богочеловечество» как особая новая природа Ей чуждо; более того, Она всегда боролась против подобных учений [58].

г) Об искуплении

§16. «Вообще говоря, в патристике издревле наметились два русла, именно учение о выкупе и обоженьи. Я примыкаю ко второму, имеющему духовным вождем св. Афанасия Великого, отнюдь не умаляя известной правды первого» (с.46). Это заявление о.С.Булгакова подобно тому, как если бы кто–либо стал утверждать: «в математической науке есть две школы — учение об интегралах и учение о дифференциалах, я принадлежу ко второй, признавая известную правду и за первой».

Обожение (θεωσις) и «выкуп», искупление (λυτρον, απολυτρωσις) — два разных понятия, равно необходимых в православном учении и столь связанных между собою, что невозможно учить об одном, признавая только «известную правду» за другим. Исключительное настаивание на одном в ущерб другому в обоих случаях увязано обычно с умалением Духа Святого. Так, римско–католическая доктрина искупления, не знающая обожения, видит в Духе Святом только связку, усвояющую нам искупительную заслугу Христа. С другой стороны, у о.С.Булгакова, превращающего искупление в «побочную цель» и видящего в Боговоплощении, прежде всего, воссоединение Софии тварной с Софией Божественной (см. §14), т. е. обожение космоса, — для Духа Святого также не остается места: Он становится только функцией обожающего мир Боговоплощения, силой «динамического панхристизма», которою Христос ведет мир к конечному обожению всего. В первом случае утрачивается природное начало (Божественная энергия и преображающаяся тварная природа) и сохраняются только волевые отношения личностей. Во втором случае утрачивается личность и свободная воля в природно–космическом процессе обоженья. В обоих случаях отсутствует учение о благодати как природном Божественном начале, даруемом волей Св. Троицы и стяжаемом волей человеческой в единстве личности, призванной сочетать в себе тварную природу с нетварным Даром Святого Духа в Церкви, Теле Христовом.