Спор о Cофии

Спор о Cофии

Спор о Cофии

«Докладная Записка» прот. C.Булгакова и смысл Указа Московской Патриархии

От слов своих оправдишися

и от слов своих осудишися

(Мф.12,37)

ВСТУПЛЕНИЕ

«Докладная Записка Митрополиту Евлогию», в которой о.С.Булгаков отвечает на Указ Московской Патриархии по поводу его учения, в глазах многих является исчерпывающим свидетельством о правомыслии о.С.Булгакова и о несостоятельности Указа, изданного без достаточного знакомства с его доктриной. Говорят даже, вслед за о.С.Булгаковым, о «неправославности» некоторых мнений м.Сергия [1], главного обличителя софианства. Однако такие суждения являются следствием или полемического ослепления, или глубокого невежества столь многочисленной в наши дни богословствующей полуинтеллигенции, или же чаще всего, невольным выводом тех, кто лишь поверхностно и невнимательно знакомится с текстом Указа и Докладной Записки, не сверив их содержания, и затем выносят «общее впечатление»: о.С.Булгакова обвиняют в том, чего он никогда не учил и не учит. В действительности, внимательное чтение обоих документов может привести только к обратному суждению: о.С.Булгаков не смог ответить на Указ Московской Патриархии прямым исповеданием того, что он учит, оправданием своей софиологии пред лицом Церкви. Он не ответил по существу ни на один пункт критики м.Сергия. «Докладная Записка» не ответ, а, чаще всего, уклонение от прямого ответа, оправдание не перед Церковью, а перед «общественным мнением».

В конечном своем значении она — свидетельство о бессилии, о невозможности отстаивать софианство в качестве православной доктрины.

Чтобы никто не упрекнул нас в голословности и пристрастии, мы рассмотрим по существу все пункты ответа о.С.Булгакова, внимательно сравнивая два текста: Указ Московской Патриархии и Докладную Записку о.С.Булгакова.

I. ХАРАКТЕР И ЗНАЧЕНИЕ УКАЗА

В своей «Докладной записке м. Евлогию», представленной в октябре 1935 г., чтобы дать письменное объяснение по содержанию Указа Московской Патриархии, прот. С.Н.Булгаков заявляет: «Я привык оставлять без внимания многочисленные нападки, которым я непрестанно подвергаюсь в известных кругах, и только однажды изменил этому своему обычаю, представив, опять–таки по Вашему предложению, свои объяснения на аналогичный акт Карловацкого собора» (с.20). Такое нежелание прислушиваться к критике своего учения, стремление заранее оградить его от всякой критики, как бы поставить выше ее, было бы странно и у светского философа или ученого, и совершенно непонятно у православного богослова, тем более — пастыря. Не говорит ли апостол Петр: «Будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением» (1:3,15). Правда, далее о.С.Булгаков признает, что на сей раз вынужден отступить от своего обычая «не только по долгу послушания Вашему Высокопреосвященству, но и потому, что я обвинен в неверности Православию перед лицом своих слушателей, студентов Богословского Института, своей паствы, всех православных церквей и, наконец, всего христианского мира, с которым я нахожусь в многочисленных экуменических отношениях, Московским Митрополитом, Главой моей Матери–Церкви» (с.20).

Однако и здесь о.С.Булгаков пытается оградить свое учение от возможной критики, оспаривая право отдельных иерархов на какое бы то ни было догматическое обличение «вне и помимо общецерковного обсуждения» (53) и, в частности, восставая против Указа как «нецерковного» и «неправославного» акта, «одинаково как со стороны вызвавшего его своим «Донесением» м. Елевферия [2], так и совершившего его м.Сергия» (с.25).

Основные возражения о.С.Булгакова против самого акта Указа сводятся к следующим:

1) единоличное осуждение учения м.Сергием, «ex sese»;

2) отсутствие предварительного богословского обсуждения и споров;

3) терпимость, проявлявшаяся Церковью до последнего времени к учению о.С.Булгакова;

4) суждение об его учении без знакомства с самой книгой «Агнец Божий» и др. трудами.

I. Прот. С.Булгаков приписывает м.Сергию «роль Римского Папы, догматически утверждаемого в charisma veritatis, имеющего непогрешимость суждения «ex sese, sine consensus ecclesiae», согласно Ватиканскому догмату. «Мы знаем из церковной истории», — говорит он, — «в какой мере самые высшие иерархические положения не предохраняли от догматических заблуждений…». «Я отнюдь не считаю свою «систему» непогрешимой, она нуждается в обсуждении, которое, однако, даже еще не начиналось. Но оно отнюдь не может быть заменено никаким догматическим оракулом по принципу «Roma locuta — causa finita». В этом смысле данный Указ вообще является соблазнительным именно с точки зрения православной соборности» (с.25). Далее о.С.Булгаков отказывается признать каноническую и догматическую силу за приговором, который нарушает требования православной свободы «в угоду романизирующему абсолютизму» (с.50). В заключении же своей «Докладной записки» (§4) он пишет следующее: «Самый акт осуждения моего учения так, как он совершен м. Сергием, вне и помимо общецерковного его обсуждения, не соответствует духу православной соборности и носит характер католического притязания на иерархическую непогрешительность ex sese в вопросах веры. Не зная такого внешнего иерархического органа догматической непогрешительности, Православная Церковь рождает свой догматический приговор по действию Св.

Духа, разными путями, но во всяком случае на путях церковной соборности» (с.53).

В приведенных словах о.С.Булгакова удивляет прежде всего оценка суждения м.Сергия и самого Указа Московской Патриархии, как «непогрешимого» окончательного догматического определения, исключающего всякую возможность защиты, опора, оправдания, обращения к авторитету других иерархов. Как будто бы православный епископат не имеет права — скажу больше, обязанности — судить о том или ином учении и принимать те меры, которые представляются ему наиболее целесообразными для ограждения своей паствы, без того, чтобы тем самым не понести обвинения в папском абсолютизме, в притязании на непогрешимость суждения ex sese? Текст Указа не дает поводов к подобной оценке акта Московской Патриархии. Утверждать обратное можно только при отрицании всякого значения епископов Церкви в делах веры [3].

Далее поражает нечувствие о.С.Булгакова к самой форме документа, а, следовательно, и непонимание природы и значения этого церковного акта. Текст Указа начинается словами: «СЛУШАЛИ: предложение ЕГО БЛАЖЕНСТВА следующего содержания»… Кто слушал? Собрание епископов, заседавших в Патриархии. Выслушав и обсудив мнение м.Сергия об учении прот. С.Булгакова и о возможном его вреде для духовной жизни, те же епископы «Определением своим от 24 августа 1935 года за №93 ПОСТАНОВИЛИ…». Следуют три пункта, заключающие в себе меры, принятые совещанием для ограждения паствы. Только отсюда начинается в собственном смысле «Указ Московской Патриархии». Весь предшествующий текст (большая часть документа) есть не что иное, как доклад м.Сергия собранию Преосвященных. Где же «догматический оракул», «роль Римского Папы», суждение «ex sese, sine consensu ecclesiae»? В чем нарушение пресловутой «соборности», угрожающее «православной свободе»? Было ли принято мнение м.Сергия собравшимися епископами как «непогрешимое» определение? Нет никаких оснований для столь чудовищного утверждения.

Всякая власть, в том числе и власть церковная, будучи вверена людям по природе не непогрешимым, должна, однако, проявляться носителями власти так, как если бы они были непогрешимы в своих действиях и суждениях. Носители власти, колеблющиеся в своих действиях, ссылающиеся на свою «погрешимость», являют безответственность, начало разложения и анархии, вырождение власти. Акт власти может быть ошибочным, но по форме своей должен носить характер непогрешимости. Отрицать это, значит не понимать, что такое власть. В данном случае мнение м.Сергия, — каковое, конечно, не было воспринято епископами Патриархии как «непогрешимое суждение», — дало место мероприятиям Московской Патриархии, т. е. акту церковной власти, который (как всякий акт власти) выразился в категорической форме (Указа). Приняв мнение м.Сергия, должны ли были епископы Патриархии в постановленных ими мероприятиях указывать на сомнительность своего суждения, на возможную «необоснованность» своего церковного акта? Если Гамлет не может являться идеалом светского правителя, то еще менее этот образ допустим для носителя власти церковной, «Пастыря доброго, полагающего жизнь свою за овец».