Страница 8 из 123
Если Христосъ, — разсуждали модалисты, — былъ не Самимъ Богомъ Отцомъ, темъ единымъ Богомъ, ο которомъ они читали въ символе, а какимъ–либо второстепеннымъ Божескимъ существомъ, подчиненнымъ Ему орудиемъ мироправления, то и Его воплощение теряетъ свою спасительную силу, становится деломъ менее ценнымъ и не можетъ обезпечивать собой искупления. «Христосъ, — говорилъ одинъ изъ раннейшихъ модалистовъ, — былъ Богомъ и пострадалъ за насъ, будучи Самъ Отцомъ, чтобы мочь, спасти насъ; иное говорить мы не можемъ». Такимъ образомъ, модалисты подходили къ современному цмъ богословию съ совершенно другой стороны, чемъ динамисты. Если динамисты свой исходный пунктъ брали въ философскомъ раскрытии понятия ο Божескомъ существе, что и привело ихъ къ отвержению Божественности Христа, то модалисты оценивали современныя имъ богословския воззрения единственно съ точки зрения верующей души, и не только не отвергали Божества Христа, а наоборотъ, стремились возвеличить Его чрезъ отождествление съ Богомъ Отцомъ. «Что худого я делаю, прославляя Христа? — ответилъ Ноэтъ на возражения осуждавшихъ его пресвитеровъ. Спорный вопросъ тогдашней эпохи, — ο Христе и Его отношении къ Богу Отцу, — модалисты, по–видимому, решали ясно, просто и исключительно въ интересахъ христианства.
Утверждая, что Божество въ Отце и Сыне одно, что Христосъ есть Самъ Богъ, сошедший на землю, они сохраняли и единобожие и веру во Христа, какъ совершеннаго Бога. Такое учение должно было даже льстить простому религиозному чувству. Оно, казалось, не имело другихъ целей, какъ только ревность ο славе Христа, и такъ какъ оно въ устахъ большинства модалистовъ чуждо было всякихъ тонкихъ умозрений, то легко прививалось къ простымъ верующимъ. Модалисты и въ самомъ деле встретили себе радушный приемъ въ христианскомъ обществе; по словамъ Ипполита, они произвели «великое смущение по всему миру и во всехъ верующихъ». Тертуллианъ также свидетельствуетъ, что простотой своего учения (simplicitate doctrinae) учителя модализма уловляли многихъ спящихъ и, наконецъ, Оригену известно было множество (πλήθος) верующихъ, которые ничего не хотели знать, кроме Христа, и сего распята.
Хронология первыхъ провозвестниковъ модалистическаго монархианства недостаточно твердо известна. Своимъ географическимъ центромъ модализмъ, подобно динамизму, имелъ Римъ, но родиной его была также Малая Азия, изъ которой вышли и первые динамисты. Въ Малой Азии динамистическое движение открылось въ конце второго века и, повидимому, успеха не имело. Ученый Востокъ, привыкший къ диалектическимъ тонкостямъ, не представляетъ собой благоприятной почвы для распространения воззрений, родившихся въ невежественной массе. Изъ собственно малоазийскихъ модалистовъ известенъ только одинъ Ноэтъ, котораго Ипполитъ называетъ «начальникомъ» (άρχηγόν) модалистическаго движения, уроженецъ города Смирны, всю свою жизнь проведший на Востоке и осужденный соборомъ местныхъ пресвитеровъ; однако и сведения ο Ноэте идутъ намъ не отъ восточ–ныхъ, а отъ западныхъ писателей, — ясный знакъ того, что на Востоке его учению не придали серьезнаго значения. He найдя себе признания на родине, малоазийские модалисты одинъ за другимъ отправляются на Западъ въ Римъ и здесь встречаютъ себе совсемъ иной приемъ.
Первымъ открылъ путь въ Римъ, повидимому, Праксей, явившийся сюда въ конце второго века уже съ званиемъ исповедника за имя Христа. Позорная молва объ отречении не сопровождала его, какъ было съ Феодотомъ кожевникомъ, и Праксей былъ принятъ римскими христианами, какъ мученикъ и страдалецъ за Христа. На самыхъ же первыхъ порахъ онъ овладелъ расположениемъ папы Виктора (189—198), которому онъ первый раскрылъ глаза на истинный характеръ монтанистическаго движения, охва–тившаго тогда всю церковь, и побудилъ папу къ осуждению его. Это обстоятельство, а равно и борьба его съ динамистами, сразу обезпечили ему почетное положение въ римской церкви. Папа Викторъ сочувствовалъ ему и не препятствовалъ распространять свое учение. Въ Риме Праксей, повидимому, оставался недолго и перешелъ въ Карфагенъ и здесь столкнулся съ такимъ горячимъ противникомъ, какъ пресвитеръ Тертуллианъ, которому Праксей ненавистенъ уже, какъ врагъ монтанизма. Въ Риме место его заняли новые выходцы съ Востока, Епигонъ, слуга и ученикъ Ноэта и его преемникъ Клеоменъ; оба они примкнули къ церковному большинству, встали подъ покровительство епископовъ, основали свою школу (όιδασχαλείον) и сохранили свое влияние до временъ Савеллия.
Уже изъ всего вышесказаннаго видно, что большинство модалистовъ, состоявшее изъ простой и необразовайной массы верующихъ, въ своемъ протесте противъ логологии руководилось чисто религиозными побуждениями. Страстное желание полнаго и исчерпывающаго искупления, лежавшее въ ихъ душе, инстинктивно заставляло ихъ отвергать учение ο Христе, какъ второмъ и низшемъ Боге, и требовать признания въ Немъ не только полнаго Божества, но и отожествления Его съ Самимъ Богомъ Отцомъ, и если они упрекали своихъ противниковъ въ дитеизме и тритеизме и заявляли, что они держатся монархии, то вы–ходили при этомъ не изъ какихъ — либо теоретическихъ или философскихъ тенденций, а безсознательно выражали только потребности своего миетически настроеннаго сердца, желавшаго при помощи «монархии» сохранить за Христомъ полное Божество. Но борьба съ динамистами, опиравшимися на предпосылки. Аристотелевской теологии, и съ церковными защитниками учения ο Логосе, основывавшимися на Платоно–Филоновскихъ идеяхъ, заставило и ихъ обратиться къ помощи эллинской философии и въ ней искать теоретическихъ доказательствъ своего чисто–религиознаго тезиса. И то не было какимъ–либо страннымъ фактомъ, что эта теория впервые сформирована была на Востоке, а не на Западе; ея авторомъ былъ родоначальникъ модализма Ноэтъ, и свое первое опровержение она нашла у Ипполита, человека греческаго образа мыслей и воспитания.
Ноэтъ ввелъ ересь, заимствовавши ее изъ учения Гераклита (εκ των Ηρακλείτου δογμάτ(ον) — вотъ главное обвинение, предъявляемое Ипполитомъ къ римскимъ модалистамъ. Трудолюбию и проницательности Гагемана наука обязана темъ, что эта общая фраза Ипполита получила конкретную форму и сделалась исходнымъ пунктомъ для объяснения всехъ особенноетей теологии динамистовъ. Понятно, что подъ Гераклитомъ Ипполита нужно разуметь не стараго ионийскаго натурфилософа и антипода елеатовъ, но возрожденнаго въ стоической школе и освещеннаго съ точки зрения позднейшей греческой философии Гераклита, какъ основателя той натурфилософии, которая вполне воспроизведена въ материалистическомъ учении стоиковъ. Натурфилософския воззрения Гераклита, въ течение столетий переплетавшияся съ этическими и логичеекими воззрениями после — аристотелевской философии, въ стоицизме преобразовались въ одно неразрывное целое, и въ области физики и теологии имя Гераклита оставалось самымъ почетнымъ и излюбленнымъ для стоиковъ. Но не физика и теология стоиковъ, а ихъ логика служила исходнымъ пунктомъ для Ноэта въ построений имъ своей богословской системы. Стоики различали четыре главныя категории признаковъ въ определении конкретной вещи: 1 — υποκειμενον (субстратъ),2 — ποια (качества вообще), 3 — πώς εχονα (определенныя изменения) и 4 — προς τι πώς έχοντα (относительныя изменения).
Первыя две категории, взятыя вместе, образуютъ конкретную вещь; две последния категории определяютъ предметъ со стороны внешнихъ и случайныхъ отношенийине касаются его сущности; поскольку эти признаки прилагаются къ самому предмету, они принадлежатъ къ области π ς'έχων', когда же они определяютъ предметъ въ отношении къ другому, они называются προς τι πώς 'έχων', πώς έχων обнимаютъ собой, поэтому, все случайныя свойства и состояния предмета, какия могутъ быть высказаны ο немъ безъ отношения къ другому предмету, напр., величина, окраска, место, время, страдания, движение, состояние и проч. προς τι πώς έχων напротивъ, указываетъ на чисто случайные (ουμβεβηχότα) признаки и состояния предмета, возникающие изъ взаимодействия его съ другими объектами (правая и левая сторона, сыновство и отчество и т. д.)· Существвнную разницу, наблюдаемую между обоими классами признаковъ, стоики хорошо сознавали и выражали ее делениемъ всехъ признаковъ на два разряда: на τξεις (или έχτά ) и αχέοις. Разница между ними состояла не въ томъ, долгое или короткое время признакъ сосуществовалъ предмету, а въ томъ, происходитъ ли признакъ изъ природы самого предмета или нетъ; первые признаки, вытекающие изъ самой природы предмета и неразрывно связанные съ сущностью его, и назывались стоиками εξεις; вторые же относилиеь къ σχέσις·