Страница 22 из 123
— е., та сторона монады, которой она обращена къ миру. Какъ при захождении солнца вместе съ солнцемъ исчезаетъ и истекший изъ него лучъ, и какъ бы вбирается солнцемъ обратно въ себя, такъ съ уничтожениемъ мира и монада перестаетъ проявлять себя въ немъ и вберетъ обратно въ себя Логосъ, родившийся изъ нея ради мира и человека. Миръ прекратится и монада возвратится къ первоначальному безмолвию. Что будетъ дальше, неизвестно: будетъ ли монада вечно молчать или снова заговоритъ и придумаетъ другой миръ: сотворитъ ли этотъ миръ инымъ или уже бывший воспроизведетъ, — и такъ будетъ действовать безконечно.
Несмотря на чисто христианский, повидимому, характеръ савеллианской системы, въ основе ея, какъ и стараго модализма, лежитъ стоицизмъ, съ его разработанной логикой. Монада есть εѵ υποκείμενον, остающееся всегда неизменнымъ и тожественнымъ себе. Формы или πρόσωπα,которыя это ιυποκείμενον принимаетъ въ отношении къ миру, относятся, очевидно, къ категории свойствъ, обозначаемыхъ какъ πώς έχων — это—случайныя качества υποκείμενον определяемыя чистовнешними обстоятельствами, «смотря по встречающейся нужде (έκαοτότε παραπιπτονσας χρείας)» какъ выражается Василий Великий. Съ этой точки зрения система савеллианства въ ея позднейшемъ виде предста–вляется вполне понятною. Монада, единое Божество, какъ εν ύποκείμενον, остается всегда тожественнымъ и неизменнымъ: те πρόοωπα, въ которыхъ она проявляется для мира, суть лишь случайныя и не касающияся сущности ея формы бытия, зависящия отъ встречающейся нужды. Тотъ же Василий Великий ярко характеризуетъ значение лροσωπα—лицъ въ системе савеллианства, когда онъ называетъ ее «выдумкой безъ ипостасных лиц άννπόστατος των προαώπων άνάπλασις » . И действительно, стоики, признававшие за существенными свойствами предмета реальное бытие, отрицали его по отношению къ случайнымъ свойствамъ и называли тоже безъипостасными.
И уже Афанасий александрийский отметилъ сходство между савеллианскимъ учениемъ и стоицизмомъ въ воззрении на начало и конецъ монады — Божества. Изъ первобытия, по учению стоиковъ, возникаютъ различныя вещи по внутреннему закону и развивается целый миръ, поскольку Богъ и миръ есть одно и тоже (εκτειοις), но миръ не веченъ, первобытие поглотитъ материю, какъ свое собственное тело, постепенно вбирая миръ въ себя, пока все не возвратится въ первобытное состояние (ανστόλη). Божество или первобытие останется въ своей первоначальной чистоте. Процессъ этого разрешения мира въ первобытие проходитъ темъ же постепеннымъ порядкомъ, въ какомъ миръ и возникалъ изъ него. Но после того, какъ все возвратится въ свое первобытное единство, и великий мировой годъ окончится, начнется образование новаго мира, который будетъ вполне тожественнымъ съ первымъ. Возможно, однако, что позднейшие стоики въ этомъ пункте держались техъ же воззрений, что и савеллиане. Уже самая комбинация μάνας—λόγος, наблюдаемая у савеллианъ, напоминаетъ стоическое учение ο Божестве—логосе.
Оцениваемое съ богословской точки зрения, савеллианство въ его позднейшей форме представляетъ собой не только оригиналъное, но и прогрессивное явление. Въ первый разъ въ истории доникейской догматики была высказана мысль, что монада,самое существо Божества (τό ύποκειμένον) во всехъ трехъ лицахъ Св. Троицы одно и то же и всегда пребываетъ неизменнымъ. Три лица суть его проявления, какъ энергии, предполагающия для себя одну силу и, что важнее всего, Богъ—Отецъ въ первый разъ ставится въ одну линию съ Богомъ—Сыномъ и Богомъ—Св. Духомъ и занимаетъ равное съ Ними положение. To же нужно сказать ο Св. Духе, который во всехъ другихъ богословскихъ системахъ до–никейскаго периода подчинялся Сыну. Взятое въ своихъ чистыхъ элементахъ, савеллианство предвосхитило окончательный результатъ, къ которому пришло церковное богословие после всехъ тринитарныхъ споровъ IV века. Кроме того, предложенное имъ и подвергшееся осуждению понимание божественнаго единства, проявляющееся въ трехъ лицахъ, какъ μία ύπόστασις (одну ипостась), подорвало почву въ христианскомъ образованномъ обществе къ распространению термина «единосущный», провозглашеннаго на никейскомъ соборе въ томъ исключительномъ смысле, какой соединяло съ нимъ старое поколение никейцевъ.
Прогрессивные элементы, находцвшиеся въ савеллианстве, осложнялись посторонними толкованиями, которыя не только по своей оригиналыюсти, но и по своему противоречию установившимся въ богословии воззрениямъ слишкомъ били въ глаза своею резкостью и потому тотчасъ же вызвали отпоръ. Сценой борьбы оказалась Александрия, и разыгравшаяся въ ней драма даетъ намъ возможность взглянуть на состояние церковнаго богословия предъ самымъ началомъ IV века.
Сюжетъ этой драмы кратко разсказываетъ Афанасий александрийский. — Дионисий александрийский, одинъ изъ выдающихся и ученейшихъ епископовъ тогдашняго времени, узнавъ ο распространении савеллианской ереси въ Пентаполисе, подведомственномъ ему округе, написалъ послание къ Ефранору и Аммонию, въ которомъ онъ, вопреки слиянию трехъ ипостасей въ савеллианстве, доводилъ подчиненность Сына Отцу до крайности. «Сынъ Божий, — говорилъ онъ, — произведение (ποΐημα) и сотворение (γενητον), не только не собствененъ Ему по природе, но и чуждъ исущности (μήτε δε φνΰει ίδιον άλλα ξένον κατ ούσίαν)· Отецъ относится къ Нему, какъ делатель къ виноградной лозе и судостоитель къ ладье и, какъ произведение, Сынъ не былъ, пока не получилъ бытия. Изъ дальнейшихъ упрековъ, раздававшихся по адресу Дионисия еще во времена Афанасия, видно, что онъ отвергалъ вечность Сына Божия, избегалъ именовать Его «единосущнымъ» (ομοούσιος)», что, когда онъ называлъ Сына, не называлъ Отца, и обратно, и такимъ образомъ отделялъ Сына отъ Отца. Некоторые изъ братьевъ той же
Церкви, правильно мыслившие (όρθώς φρονουντες), пошли въ Римъ и обвиняли его предъ соименнымъ ему римскимъ епископомъ Дионисиемъ (ок. 260 г.). Дионисий римский созвалъ соборъ въ Риме, осудилъ употреблявшияся въ Александрии выражения и издалъ послание противъ савеллианъ и субординациански настроенныхъ противниковъ ихъ, обвиняя последнихъ въ требожии. Для Дионисия александрийскаго, хотя папа и не называлъ его въ послании, не было тайной, противъ кого оно направлено, и онъ написалъ четыре книги подъ названиемъ «обличение. И оправдание», (έλεγχος και απολογία), въ которыхъ стремился объяснить и ослабить взводимыя на него обвинения, посвятивъ ихъ Дионисию римскому.
Такова краткая история драмы. Въ ней выступаютъ три группы действующихъ лицъ: 1) Дионисий александрийский, за которымъ, безъ сомнения, стояла значительная часть его паствы; 2) некоторые изъ братьевъ ея, «правильно мыслившие», и 3) папа римский Дионисий и его соборъ. Дионисий является последовательнымъ ученикомъ Оригена, пользующимся прямо его терминологией. Онъ, какъ и Оригенъ, называетъ Сына Божия, Логосомъ, Премудростью, силой, паромъ и сияниемъ Отца, и если онъ говоритъ, что Сынъ — произведение и еотворенъ, чуждъ Отцу по сущности и не признаетъ термина «единосущный», то онъ только следуетъ по стопамъ своего учителя. Съ этой позиции онъ не сходитъ и въ своемъ «обличении и оправдании». Онъ, правда, говоритъ здесь более мягкимъ тономъ, старается более выставить на светъ единство Отца и Сына, чемъ это делалъ въ полемике съ савеллианствомъ, но его задача и здесь состоитъ въ томъ, чтобы провести точное различие между Отцомъ и Сыномъ. Въ этомъ отношении его трудъ, действительно, является художественнымъ произведениемъ, въ которомъ онъ не столько оправдываетъ себя, сколько обличаетъ другихъ.«Не было времени (въ грубомъ смысле), когда Богъ не былъ Отцомъ: Христосъ существуетъ всегда, какъ Слава, Премудрость и Сила, но Сынъ имеетъ бытие не Самъ отъ Себя, но отъ Отца».
Въ своемъ письме къ Ефранору и Аммонию онъ, правда, указывалъ на примеры вещей менее пригодныхъ, но это случилось мимоходомъ (εξ επιδρομής)и если онъ, разсуждая ο Сыне, сказалъ между прочимъ, что Богъ–Творецъ Его, то, ведь, и мудрецы греческие называютъ себя творцами своихъ книгъ, хотя они суть отцы своихъ собственныхъ книгъ(!?). Онъ напоминаетъ читателямъ своего сочинения, что въ послании къ Ефранору и Аммонию онъ приводилъ и другия подобия; такъ, онъ указывалъ, что растение, поднявшееся изъ корня, отлично (έτερον) отъ того, изъ чего оно выросло, хотя остается однороднымъ съ нимъ, — что река, текущая изъ источника, получаетъ иной (έτερον) видъ и иное имя потому, что ни источникъ не называется рекой, ни—река источникомъ, существуютъ же тотъ и другая въ отдель–ности, и источникъ есть какъ бы Отецъ и река есть вода изъ источника. Они (по адресу Рима и своихъ противниковъ) возстаютъ противъ ипостасей и обвиняютъ въ требожии, и все же, — энергично возражаетъ Дионисий, — ипостасей три, хотя бы они и не хотели этого или пусть они совсемъ уничтожатъ Божественную Троицу. Онъ, правда, нигде въ Св. Писании не находилъ слова «единосущный», но изложенныя имъ воззрения—такия, что онъ не видитъ въ нихъ никакого противоречия смыслу названнаго термина.