Страница 114 из 123
Недостатки теории Хорта ο происхождении константинопольскаго символа вызвали уже на Западе попытки придать ей большую основательность. Приватъ–доцентъ богословия въ Лейпциге Кунце въ своихъ двухъ сочиненияхъ ο Марке Пустыннике и никео — константинопольскомъ символе выступилъ съ новой гипотезой, вносящей, на первый взглядъ, значительные поправки въ теории Хорта.
Естественное дело, что соборъ, только что окончивший тогда осуждение ере–сей, потребовалъ отъ Нектария при его крещении, происходившемъ въ столице и въ присутствии членовъ собора, исповедания веры, въ которомъ бы более или менее определенно отвергались осужденныя соборомъ лжеучения. Нектарий произнесъ Епифаниевъ символъ. Ознакомилъ его съ этимъ символомъ Диодоръ, приготовлявший Нектария къ крещению. Киликия лежала близко къ Кипру, и нетъ ничего невозможнаго въ томъ, что символъ Епифания, рекомендованный имъ въ качестве крещальнаго символа въ Сиэдру, — местечко, находившееся въ соседней Памфилии, проникъ въ Тарсъ, сделался здесь тоже крещальнымъ символомъ и при посредстве Диодора дошелъ до Константинополя. На такое именно историческое соотношение делъ намекаетъ одно сделанное на Халкидонскомъ соборе заявление Каллиникомъ, епископомъ Апамеи (Вифиния), городе около Пропонтиса, находившемся вблизи Константинополя: «соборъ, собравшийся въ Никее изъ 318 св. отцев въ великоимееномъ (μεγαλονόμω) Константинополе изъ 150 отцевъ для хиротонии богобоязнейшаго Нектария епископа», где константинопольский символъ (Епифаниевский) ставился въ тесную связь съ Нектариемъ и соборомъ 150 отцевъ.
Когда въ 383 году Феодосий еще разъ собралъ въ столицу епископовъ всехъ противоположныхъ партий и потребовалъ отъ каждаго изъ нихъ исповедание веры, Нектарий, не бывший никогда богословомъ, безъ сомнения предъявилъ императору Епифаниевский символъ. Императоръ одобрилъ символъ, который, быть можетъ, и сделался крещальнымъ исповеданиемъ константинопольской церкви. Это предположение, — говоритъ Кунце, — способно уничтожить все трудности, какия связаны съ константинопольскимъ символомъ. Онъ, действительно, былъ символомъ, въ которомъ соборъ 381 года игралъ некоторую роль и который былъ освещенъ лучами 150 отцевъ. — Охотно признаемъ, что гипотеза Кунце значительно улучшаетъ теорию Хорта. Если въ последней насъ поражаетъ полная бездоказательность и искусственная придуманность басни ο Кирилле, предъявлявшемъ Епифаниевский символъ на соборе, то предположение Кунце имеетъ хотя видимую основательность, опираясь на известные исторические факты. Но уже одно то, что Епифанийскаго символа никогда не существовало, разрушаетъ это предположение въ самой его основе. Правда, въ целяхъ константинопольскаго собора 381 г. было, между прочимъ, и назначение епископа на столичную кафедру, но ο Нектарии тогда никто не думалъ, и свидетельство Каллиника говоритъ лишь ο недостаточной осве–домленности его въ истории собора.
Вопросъ о происхождении константинопольскаго сим–вола, очевидно, долженъ быть поставленъ иначе. Если не существовало никакихъ историческихъ прецедентовъ, предварявшихъ его собой, если теория Хорта объ Епифа–ниевскомъ символе рухнуласъ трескомъ, то не следуетъ ли возвратиться къ традиционному мнению и въ самыхъ иеточникахъ, относящихся къ собору, попытаться найти данныя для него? Какъ это желание ни кажется безнадежнымъ, оно, быть можеть, все–таки не будетъ совсемъ безплоднымъ. Историческия свидетельства ο томъ, что константинопольские отцы подтвердили никейекую веру (т. — е. никейский символъ), мы уже читали и этотъ фактъ остаетея непоколебимымъ. Но ограничились ли они только этимъ и не сделали ли чего большаго? Любопытно уже то, почему константинопольский соборъ въ своемъ послании къ императору Феодосию, перечисляя свои занятия, говоритъ ο «συντομοι οροι» (краткия определения) и тотчасъ же затемъ объ утверждении никейскаго символа, и осуждении появившихся после него ересей. Почему соборъ определенно говоритъ ο никейскомъ симъоле и еще ο каких–то „ συντομοι οροι ",и если подъ этимъ „ συντομοι οροι, онъ не разумеетъ ничего более никейскаго символа, то почему онъ не называется своимъ именемъ и описывается образно?
Значительное пояснение этого недоумения мы получаемъ изъ послания на Западъ собора 382 г.: изложивъ свою веру въ существенныхъ чертахъ, констан–тинопольские отцы здесь замечаютъ: «более же (επι πλειον) въ отношении къ нашей вере вы узнаете, если удостоите прочитать ο ней въ томъ свитке (τόμω), который прошедшаго года изданъ былъ вселенскимъ соборомъ константинопольскимъВъ немъ мы пространнее (πλατντερον)исповедали веру и письменно анафематствовали недавно возникшия ереси». Чтобы дать надлежащую оценку этому свидетельству, нужно принять во внимание то, что сказано въ послании выше ο никейскомъ символе. Описавъ страдания, перенесенныя за евангельскую веру, утвержденную 318 отцами въ Никее, оно заявляетъ, что эту веру «должно принимать и вамъ, и намъ, и всемъ, кто не извратилъ словъ истинной веры». Далее оно кратко излагаетъ учение ο Св. Троице, содержавшееся въ этой вере и осуждающее болезнь Савеллия и богохульство евномианъ, арианъ и духоборцевъ, и касательно воплоще–ния оно сообщаетъ, что и въ этомъ пункте восточные отцы сохраняютъ учение неизвращенное, отвергая домостроительство безъ души и безъ ума (аполлинарианство). Повидимому, здесь сказано все, что можно было сказать по догматическимъ вопросамъ того времени, и темъ не менее о.о. константинопольскаго собора 382 г.
считаютъ нужнымъ ко всему этому добавить, что «если западные желаютъ ο вере восточныхъ узнать болъше», то пусть прочтутъ въ τόμος–е. посланномъ въ прошломъ году въ Римъ, въ которомъ они пространнее (πλατυτέρον)изложили ее.
На основании этого свидетельства мы можемъ констатировать два вывода: а) въ τόμος–е заключалось нечто большее, чемъ въ никейскомъ символе; б) онъ содержалъ въ себе σύντομοί οροι или веру («πιστις)и, определенную соборомъ 381 года пространнее.
Уже эти вполне точныя и опроделенныя указания 382 года, на которыя вообще до сихъ поръ мало обращалось вндмания наукой, даютъ право думать, что деятельносгь предшествовавшаго ему собора не ограничилась однимъ только утверждениемъ никейскаго символа: онъ пространнее, чемъ никейский соборъ, изложилъ свою веру, а если это такъ, то ясно, что и на самомъ соборе должны были вестись разсуждения ο вере. И действительно, обращаясь къ сочинениямъ Григория Богослова, лично присутствовавшаго на соборе, можно найти у него, хотя и прикрытыя туманомъ неопределенности, но все таки достаточно ясные намеки на споры, происходившие на соборе касательно веры. «Какъ высокомудры они,» — говоритъ Григорий ο членахъ собора уже въ тотъ моментъ, когда у него начались несогласия съ нимъ, — «сладкий и прекрасный источникъ древней веры (την γλυκείαν καϊ καλην πηλην παλαιάς πϊστεως), которая досточтимую природу Троицы сочетала въ одно и бывъ некогда преподана въ Никее (ης ην ποτ η Νικαία φροντηστήρισι), этотъ источникъ веры, какъ виделъ я (έωρων), жалкимъ образомъ возмущенъ былъ солеными потоками учений, какия распространяли люди сомнительной (των άμφιδοξων) веры, которые, держась средины (μέσοι όντες), принимаютъ всякое мнение. И это было бы еще утешительно, если бы они действительно держались средины, а не предавались явно противной стороне (κλήσεως εναντίας)…
Мы какъ–то чрезъ меру человеколюбивы: поставили предъ алтарями проповедническую кафедру и всемъ кричимъ: входи сюда, кто хочетъ, хотя бы два и три раза переменяли веру… Неблагоразумное дело привязывается къ одной вере». Вопросъ о вере вызвалъ разногласие на соборе. «Были тамъ люди, которые насильно и съ трудомъ (βία και μόγις) вошли въ собрание, но извинениемъ имъ служило неведение зла; они уловлены были двусмысленностью догматовъ (τη διπλοη των δογμάτων), проповедуемое ими открыто благочестивымъ казалось совсемъ чуждымъ порождение родителей (τόκος τεκόντων παντελώς άλλότριον)… Имъ не нравился, — замечаетъ Григорий, очевидно, ο самомъ себе, — вводитель новыхъ учений (ό καινόδοξος), но и они не понравились благоразумному—и вотъ Лотъ и патриархъ идутъ въ разныя стороны. Скорее реки потекутъ вверхъ… нежели я изменю въ чемъ–либо въ моемъ спасении». Чего касалось разногласие Григория съ соборомъ, — разногласие настолько важное, что оно угрожало спасениио его, — онъ объясняетъ въ другомъ своемъ сочинении: «ныне возведенъ я на престолъ, а на утро сводятъ меня съ престола. Въ состоянии–ли кто приискать на это хоть призрачную причину? Осмеливаюсь сказать, Христосъ мой, что у меня на сердце. Скажу ясно: Духъ, Духъ, — выслушайте это, — исповедуемый Богомъ. Еще говорю: Ты мой Богъ. И въ третий разъ восклицаю: Духъ есть Богь».