Страница 4 из 4
Факт знаменательный. Если подвижничество в истории являлось выражением религиозных запросов духа человеческого, то нужно думать, что оно имеет какие-нибудь глубокие внутренние основания в природе всего человека, подобно тому, как самая религия коренится в природе духа человека. Вот почему, когда явилось Христианство и поставило идеалом жизнь Богоподобную, по преимуществу проникнутую духовным началом, сразу же появилось и подвижничество, хотя бы в форме усиленной молитвы, раздачи имущества и проч.
И замечательно еще то, что при всем различии Христианства от язычества, подвижничество в Христианстве приняло те же почти внешние формы, что и в язычестве. Явление очень соблазнительное для многих, но на самом деле, думается, только служащее новым подтверждением той мысли, что есть глубокие основания в цельной природе человека для подвижничества, что причина его одна, а потому одинаковы и проявления. Очевидно, отношения между интересами духа и плоти таковы теперь у человека, что во имя первых необходимо подавлять последние. Христианство и объясняет эту необходимость учением о грехе и о расстроенном состоянии природы человека, уклонившейся от нормы своего бытия. Не потому необходимым явилось подвижничество, как совокупность известного рода ограничений и стеснений для достижения нравственного совершенства, что этого требует Христианство. Нет, Христианство требует от человека только положительного нравственного развития, но только сам-то человек грешный оказывается совершенно неспособен прямо жить так, как требует того Христианский идеал, а принужден прибегать к разного рода мерам для подавления в себе нажитого греховного содержания жизни, "с потом лица есть хлеб небесный" как выражаются аскеты. Это тоже, что делаем мы, когда в целях перевоспитания злой и порочной воли подвергаем детей и разного рода преступников известного рода стеснительному режиму и ограничению.
Ведь это ограничение и режим является только вынужденным средством, и если можно обойтись без этого средства, то, конечно, лучше обходиться без него.
Апостол (Рим.3:6), воля, превратившая всю жизнь человека в сплошной праздник плоти, в цельный культ ее, могла снова проникнуться чистыми, святыми, духовными настроениями и их поставить во главу жизни, отдавая плоти только необходимое. Человеку здесь, по меткому выражению св. отцов, нужно бывает сделать тоже почти самое, что нужно бывает сделать змее, когда она желает стащить с себя свою старую шкуру. Обычно в этих случаях змея заползает в колючие сучья, которые, цепляясь за ее шкуру, и стаскивают ее со змеи. Нечто подобное нужно бывает сделать и человеку, если он желает стащить греховное свое тело, т.е. всю совокупность своих греховных духовно-плотских настроений и обновиться.
Итак, если признавать в человеке греховность в том именно смысле, как понимает ее Христианство, если признавать идеал Христианской жизни и его взгляд на сущность человека за высшую правду жизни, то с аскетизмом, как явлением историческим, мы должны неизбежно помириться. Тот, кто незаконно восхитил не принадлежащие ему права и тот, у кого они похищены, как у законного властелина, не могут жить мирно между собой. Первый может быть все усилия употребит, чтобы доказать свои права и воспользоваться ими, но рано или поздно окажется несостоятельным. Тоже и в цельной жизни человека и в его личности: плоть его, захватившая чрез грех права на господство над человеком, слишком нервно, так сказать, с какой то болезненной поспешностью и интенсивностью влекла его по своему пути, но всегда человек чувствовал правду своей жизни не тут, а в духовных интересах, всегда восставал и боролся против плоти во имя духа, а ко времени Христа и окончательно сознал, что жить так, как живут, не стоит; человек почувствовал себя банкротом своей плотской жизни.
Это-то сознание и важно и плодотворно; им Христианство и пользуется, как исходным началом для нового пути жизни, на началах духа по преимуществу. Но ни Христианство, ни подвижничество не отрицают ни тела, ни его потребностей, а только тот характер их вражды, дисгармонии и господства над духом, тогда как должно быть наоборот. Это ведь уж состояние чисто болезненное, и если Христианство имеет в виду оздоровить человека и излечить, то и естественными являются все те меры, которые составляют как бы медицинскую диету. Отсюда-то аскетизм или подвижничество, как известного рода борьба и усиление во всех своих проявлениях в силу именно особенного, расстроенного состояния природы человека являются неизбежным элементом, необходимой принадлежностью Христианской нравственной жизни. Но самое подвижничество не есть совершенство, а только тот путь, по которому приходится идти человеку к духовному совершенству. В этом вот и нужно искать оправданий подвижничества.
И если уж осуждать кого-либо за это отрицательное отношение аскетизма к плотской стороне жизни человека, то не Христианство за его, будто бы, исключительный моральный характер, не представителей Христианского подвижничества, а только лишь нашу собственную больную природу, которая нуждается в весьма строгой дисциплине прежде, чем человек в целом своем составе духовно-чувственного бытия будет действительным носителем на земле начал богоподобной жизни.
Ведь если само Христианство указывает, как на нечто законное и естественное, что никто никогда плоть свою ненавидит, а питает и греет ее, то, значит, есть что-то особенное в природе человека, что заставляет ревнителей Христианского совершенства идти как бы вопреки голосу правды и ограничивать себя в питании и согревании ее. Вероятно, если бы можно было, то и эти ревнители Христианского совершенства не отказались иногда, так сказать, делать антракты, выходить из-под закона Христова духа, поразвлечься и отдохнуть на распутиях жизни, а потом снова обращаться к закону Христову. Такого, кажется, Христианства, с антрактами, и хочется декаденствующим богословам; но это так же немыслимо, как соединить воду с огнем. Тут уж надо ставить крест над движением вперед, по пути нравственного совершенства, и жизнь должна принять те же неопределенные очертания, какими нас угощает современное искусство.
Но спросят: неужели всем быть монахами, да не почетнее ли человеку бороться со злом и грехом там, где он особенно силен: именно в жизни, на людях и в миру, а не бежать для этого в пустыню? На этот вопрос следует ответить так: очевидно, спрашивающий отождествляет аскетизм и монашество, две совершенно не тождественные вещи и очевидно он еще не понимает вполне смысла Христианской жизни. Чтобы выяснить это недоумение, нужно бы предложить специальное исследование об аскетизме с подробными выяснениями, как причинных основ бытия подвижничества, так и тех элементов и явлений внутренней и внешней жизни, из которых слагается подвижничество в целом своем виде. В данном же случае и, как бы, в заключение настоящей краткой статьи, нам хочется указать на довольно отрадное явление в области декаденствующего богословия, именно по вопросу о подвижничестве и монашестве. Важно то именно, что один из столпов этого богословия, как бы, поколебался в своих взглядах на монашество и аскетизм после того, как узнал его не по книжным выдумкам и своим предположениям, а на самом деле, в жизни, и именно в лучшем рассаднике и питомнике монашеской жизни, в Сарове.
Вот что он говорит в своем фельетоне "Нового Времени" № 10252-1 о своих настроениях во время пребывания в Сарове: "Снова я принужден был почувствовать, до чего в монашестве, и при том в нем единственно, Христианство получило себе крылья, поэзию, полет, свободу и философию. И как оно просто "не принялось", осталось "втуне" всюду, где кончается стена монастыря. Поразительное явление. Известно, что с принесением Евангелия прекратились пророки. "Где пророки, где пророчество?" Таинственно можно указать вопрошающим, что пророчество, только глубоко изменив колорит, переменив белый цвет на черный (монашество - "черное" духовенство), не угасло бесследно, а вот выявилось с другой и неожиданной стороны - в монашестве. "Кто пророк нового завета" - на вопрос этот и можно ответить: "вот - Серафим, вот - Амвросий, вот - старица Мария". - Но они не гремят, не обличают, не угрожают". Но это уже совсем другой вопрос; они воодушевлены, как и древние пророки (по-еврейски пророк "наби" значит, "вдохновенный", "одушевленный") - но самый предмет, тема их одушевления действительно совершенно другая, до известной степени противоположная ветхозаветной. "Вот мой гроб: в него вместо постели, ложусь я на ночь, это и есть молчаливые письмена мои, которых я не пишу, так как смерть потребляет всякие письмена".
Мне хочется еще указать некоторые соотношения, вообще не приходившие, или немногим приходившие на ум. Длинная скорбь, в самой вершине заключается неземной радостью - вот Христианство. Черный цвет в самой его маковке вдруг переходит в белый. Христианство определенным образом и неоспоримо учит, что вся жизнь есть грех, анти-божественное, грех и смерть: а вот после смерти - белое сияние, вечная жизнь, зрение Бога... Монастырь со светлой в нем живописью, жизнерадостной - только один из параллельных лучей, идущих в этом направлении. Но вот и еще: все монашество - в черных мантиях и клобуках (ночь) без единой в одежде белой, или серой, или цветной полоски, но тот, в ком венчается монашество и завершается вся сплошь черная иерархия Церкви, надевает на голову чистый белый клобук, при остальных одеждах еще черных (одеяние митрополита). Каким инстинктом произошло это устроение одежд? Преднамеренной мысли тут никто не вкладывал. А вышло так, что мысль ясно прочиталась даже в одеждах. Идет клинок, но он имеет лезвие. Весь клинок Христианства черный, но лезвие белое. И так повсюду от живописи до одежд, от деления духовенства на черное и белое, до дневных и ночных служб, до разделения всего времени христианского на черные посты, увенчанные торжеством Пасхи, Рождества, Успения. Это не догмат. Где такой догмат?
Но это гораздо более догмата, ибо пронизывает всю ткань Христианства, от основания до вершины и составляет самую душу его...
Спорящие против монашества никак не хотят понять, что они в тоже время спорят и против Христианства, объективнее - прямо против Христа. Если "торжество Христианства" сливается с прехождением лица мира, то пока он все-таки стоит, этот несносный мир, и мы привязаны к нему, мы все в праве говорить: "мир еще не прешел и мы язычники". Монастырю в свою очередь на это нечего ответить, сжав губы, негодующе, презрительно он скажет: "пройдет, испепелится". Трудно постигнуть, кто выживет и одолеет - в судьбах истории и мира - лик ли Христов с его испепеляющей красотой, покоряющей всякое сердце, покорившей языческий мир, или - столп земли с его тяготами, с механикой и геометрией, теоремы которой никак тоже не "испепеляются".
Нам думается, что у Розанова не было бы сомнения в том, кто победит, если бы он с живой верой принимал слова Христа: "дерзайте, яко Аз победих мир".
Примечание
1. См. "Пастырск. Соб." окт. 1904 г.
2. "Русск. Мысль", 1900 г. № 10-11 ст. Скобичевского.
3. См. Вера и Церковь, 1901 г. Кн. 3, стр. 481-504. В защиту аскетизма.
4. Ст. Апраксина в журнале Миссионерское Обозрение.
5. "Русск. Богат" Авг. "Литер. и жизнь". Стр. 90.
6. Ibid.
7. Ibid.
8. "Демон" Лермонтова и его древние родичи.
9 См. ст. В. Розанова "Русск. Вест." сент. 1902 г.