Сочинения

Можетъ быть, въ то время какъ онъ поетъ въ честь Девы и вниманіе всехъ обращено на него, онъ пощадитъ меня и не удалитъ, не заключитъ меня въ узы, какъ оскорбителя царскаго торжества, и не подвергнетъ каре виновныхъ, но причислитъ меня къ сонму приносящихъ дары. Для человеколюбиваго Судіи вполне возможно, чтобы у не имеющихъ дара для приношенія заменяло его искреннее желаніе, хотя бы они и не совершили ничего достойнаго ихъ намеренія. Посему я, съ великимъ страхомъ и любовью, взываю умомъ и устами: радуйся, Дево, убежище моей слабости и скудости. Радуйся, благодатная, Коею болезнь исцеляется, разрушеніе упраздняется, виновникъ гибели умерщвляется и діаволъ низвергается и попирается. Радуйся, благодатная, ибо жестокое осужденіе человеческаго рода уничтожается сладостію Твоихъ благовестій, и мы, освободившись отъ злыхъ последствій преступленія, увенчиваемъ себя украшеніями, созданными происшедшимъ изъ Тебя богоявленіемъ. Радуйся, благодатная, разумное и богосозданное зерцало сокровеннаго веденія боговдохновенныхъ пророковъ, въ коемъ они таинственно созерцали снисхожденіе къ намъ Слова и, какъ трубы, вдохновлямыя Духомъ Святымъ, во все концы земли возвестили о твоемъ зачатіи и рожденіи. Радуйся, благодатная, прибежище радости всего міра, въ коемъ низвергнуто осужденіе перваго наказанія и создана черезъ Тебя великая радость.

Радуйся, благодатная, добрóты Коей, сохранившей и душу и тело и помыслы въ чистоте, возжелалъ Царь всехъ для обновленія и возсозданія образа, обветшавшаго вследствіе коварства и многоразличныхъ нападеній лукаваго. Посему лицу Твоему помолятся богатіи людстіи (Псал. 44, 12), обогатившіеся чрезъ Тебя благочестіемъ и избавившіеся отъ безобразныхъ пороковъ прежняго образа. Радуйся, даровавшая Творцу плоть, освободившая насъ отъ скудости, не лишившаяся ключей девства и истребившая рукописаніе греха (Кол. 2, 14). Радуйся, одушевленный ковчегъ Божій, въ которомъ поселился второй Ной и спасъ человеческое естество наше, почти все затопленное волнами греха, и даровалъ намъ образы и примеры иной божественной жизни. Радуйся, изготовленная Богомъ пещь, въ коей Творецъ, очистивъ наше естество самымъ чистымъ девственнымъ смешеніемъ, избавилъ отъ оной гибельной тягостной ветхости, возсоздавъ человека въ новую тварь.

Но зачемъ стремиться высказать подробно въ слове то, чего не могутъ изъяснить и ангелы, предъ чемъ слабеетъ сила речи, всякій порядокъ похвалъ оказывается недостаточнымъ, всякій умъ смущается въ самомъ начале размышленія, отказывается его продолжать и сознаетъ свое безсиліе? Посему лучше почтить нынешнее таинство благоговейнымъ молчаніемъ, чемъ дерзновеннымъ словомъ. Уже и Женихъ, уготовавъ время всеобщаго пира и призвавъ на таинственную и подающую безсмертіе трапезу и техъ, кои, по своимъ деламъ, не вполне достойны ея, по своему человеколюбію даетъ возможность и нашему смиренію нести священное служеніе Богу, призывая къ совершенію таинства, коего безъ суда да удостоимся все, по ходатайству Приснодевы и Богородицы, молитвами Коей Христосъ истинный Богъ нашъ, родившійся отъ Нея непостижимымъ для нашего ума образомъ, явившій благочестиваго и вернаго царя нашего страшнымъ для враговъ, да покажетъ Его любезнымъ народу и да удостоитъ вместе съ нами небеснаго чертога, ибо Его есть царство и Ему славу возсылаемъ съ Отцемъ и Святымъ Духомъ ныне и присно и во веки вековъ. Аминь.

Печатается по изданію: Беседа на Благовещеніе Пресвятыя Богородицы, святейшаго Фотія, патріарха Константинопольскаго. // «Прибавленія къ Церковнымъ ведомостямъ, издаваемымъ при Святейшемъ Правительствующемъ Синоде». – 11 Марта 1900 года, № 11. – С. 419–426.

Святейшего Фотия, архиепископа Константинопольского, первая гомилия «На нашествие росов» [36]

1. [5] Что это? Что за гнетущий и тяжкий удар и гнев? Откуда обрушилась на нас эта страшная гроза гиперборейская [37]? Что за сгустившиеся тучи горестей, [6] каких осуждений суровые скрежетания исторгли на нас эту невыносимую молнию? Откуда низвергся этот нахлынувший сплошной варварский град — не тот, что срезает пшеничный стебель и побивает колос, не тот, что хлещет по виноградным лозам и кромсает недозревший плод, и не ломающий стволы насаждений и отрывающий ветви — что часто для многих бывало мерой крайнего бедствия, — но самих людей тела плачевно перемалывающий и жестоко губящий весь род [человеческий]? Откуда или отчего излился на нас этот мутный отстой — чтобы не сказать сильнее — таких и стольких бед? Разве не из–за грехов наших все это постигло нас [38]? Разве не обличение это и не торжественное оповещение о наших проступках? Не знаменует ли ужас настоящего страшные и неподкупные судилища будущего [39]? Не все ли мы ждем, — скорее, каждому очевидно, — что даже огненосец не спасется (Пословица: в древней Греции огненосец со священным факелом сопровождал войска и считался неприкосновенным, его гибель означала гибель всеобщую (ср. Herodot. Hist. VIII.6; Theoph. Cont. II.25; Leo Diacon. Hist. VI.10)) для потомков от этого несчастья и больше никто не окажется оставшимся в живых? [7] Воистину, беззакония — бесчестие народов (Притч. 14, 34) и как обоюдоострый меч (Сир.

21, 4) для всех прибегающих к нему. Мы были избавлены от зол, которыми бывали часто застигнуты; надо благодарить — но мы не заблагорассудили. Мы были спасены — и не радели. Были охраняемы — и пренебрегали тем, за что следовало опасаться возмездия. О разум жестокий и безрассудный [40], разве не достоен он претерпеть ужасы и бедствия! Мы строго взыскивали с задолжавших нам какую–либо малость, хотя бы пустяк, и наказывали их; мы не вспоминали о благодарности, когда благодеяние минуло; мы не сжалились над ближними, поскольку получили прощение, но как только избавлялись от грозивших ужасов и опасностей [41], делались для них еще свирепее; не считаясь ни с обилием и тяжестью собственных долгов, ни со снисхождением к ним Спасителя; не постыдившись ничтожности долга таких же как и мы рабов, даже мысленно не сопоставимого с нашим, мы, человеколюбиво освобожденные от многого и великого, за малое бесчеловечно поработили других [42]. [8] Мы радовались — и приносили горе; были прославляемы — и бесчестили; мы окрепли, достигли процветания — и возгордились, стали безумствовать. Мы утучнели, отолстели и разжирели, и если и не оставили Бога, как некогда Иаков, то как возлюбленный оттолкнули, насытившись (Вт. 32, 15), и как упрямая телица упорны стали (Ос. 4, 16)к заповедям Господа и пренебрегли требованиями Его.

Из–за этого шум брани на земле нашей и великое разрушение; из–за этого Господь открыл ханилище Свое и взял сосуды гнева Своего (Иер. 50 (27), 22; 25), из–за этого выполз [43] народ с севера, словно устремляясь на другой Иерусалим, и народ поднялся от краев земли, держа лук и копье; он жесток и немилосерд; голос их шумит, как море. Мы услышали весть о них — точнее, увидели воочию скопище их [44], — и руки у нас опустились; скорбь объяла нас, муки, как женщину в родах. Не выходите в поле и не ходите по дорогам, ибо меч витает со всех сторон! [9] (Ср.: Иер. 6, 22–25) Что мне сказать тебе, — воскликнет ныне со мной Иеремия, — град царственный? Кто спасет тебя и утешит тебя, ибо великим сделалось жерло раны твоей? Кто исцелит тебя? (Плач 2, 13)

Теперь вы рыдаете… И меня едва не поглотила скорбь, прервав мою речь. Но что вы кричите мне? Что сетуете? Послушайте меня, уймите немного вопль и дайте путь словам. Ведь и я лью слезы с вами — но как пламя, разгоревшееся со временем, не тушат мелкие капли (надо ли говорить, что только еще сильнее разжигают его?), так и гнев Божий, воспламененный нашими грехами, не удастся умилостивить преходящими слезами. И я лью слезы с вами, но презрели мы [45] слезы многих несчастных — не говорю уже, что опустошили [46] их. И я лью слезы с вами, если только настоящее время — время для слез; но не слишком ли велико случившееся несчастье для пролития слез? Ибо бывают, подлинно бывают превыше слез многие несчастья, [10] когда всё внутри воспалено укоренившимся [горем] или же сильно стиснуто и сжато, так что источаемая из глаз влага зачастую не может излиться [47]. Не вижу я ныне пользы от плачущих: ведь когда на наших глазах вражеские мечи утопают в крови наших соотечественников, мы же, видя, что нужно прийти на помощь, в растерянности не решаемся сделать это и пускаемся в слезы — какое утешение приносит это несчастным? [48] Кровь, хлынувшая из расчлененных тел, потекла бы бульшими реками, чем слезы, источаемые из наших глаз; но в то время как скверна прегрешений не счищается истекающими оттуда потоками крови, неужели смогут смыть ее струи из глаз?