Собрание Творений

Ответ. Не хочется повторять, ибо в достаточности уже было сказано. Думаю, что образ вполне совершился приличествующим образом в Богояв­лении к нам Слова. Об этом много раз свидетельствует сонм Пророков, за много лет до имеющего плоть жития Божия, которое будет после них. Это, как уже наступившее, проповедует возвышенный среди пророков Исайя, когда вопиет: "Отрок родился у нас, и нарицается имя Его Бог крепок",- хотя плоть Матери Его приснодевственной еще не изошла на бытие. Другой Пророк больше чем за пятьсот лет видел Сына как уже распятого и воскресшего из усыпальницы, когда вопрошал предстоя, Его: "Что это раны эти на руках Твоих?". Бог еще не был во плоти, а он, подтверждая слова, пророчествовал как уже о сбывшемся, когда говорил: "Эти раны, которыми был ранен в дому воз­любленного Израиля". И божественный песнопе­вец Давид за тысячу лет, как о наступившем или уже прошедшем, пел о восхождении Иисуса Хри­ста во плоти на небеса: "Взошел вверх Бог при вос­клицаниях, Господь при гласе труб".

(190) Вопрос. Но как же ты тогда раньше опровергнул тех, кто описывает Божество во пло­ти или говорит о Нем, как о имеющем челове­ческий образ, а теперь сам известил, что Оно по­добно нам?

Ответ. Я сказал не "есть", но "будет". Соеди­нившись с нашей душой и телом, Сам Бог Слово стал подобен нам. Он был с нами, что было и до этого; и был видим, что не было до этого. Когда Он сказал к хору апостольскому, разламывая хлеб: "Возьмите, ешьте от него все, это — Тело Мое", — Он не пострадал плотью, и когда сказал: "Пейте... это Кровь Моя", — не был проколот на Кресте ко­пьем в ребра. Мы видим сегодня этот святой Хлеб на не допускающей скверны Требе во время свя­того и таинственного Служения, предлагаемый на пречистой Трапезе. Он не согласуется [внешне] со спасительным образом Бога Слова. Как и с разме­шанной кровью — преподносимая вместе с хле­бом чаша вина. Не согласуется ни раздроблением членов, ни составом плоти, ни составом крови. Не невидимо и явным образом примешано к этому телу не имеющее образа Божество. Первое крова­во, одушевленно, жилисто, сочленено различны­ми жилами, и объято кровотоками — в это тело Создатель Слово вплелся до волос и ногтей; и во­лосы на бороде я мыслю Христовыми, и ноги, и ногти, и кровь, и воду. Ко мне, ради моего, Бог [так] примешался. Это прямо, и действует прямо на чле­ны. А второе — всевластно, без членов, не оду­шевлено, без крови, неподвижно, непостижимо, и невидимо в Божестве.

Но мы имеем веру даже ско­рее, чем богословие, и [знаем], что не как подоб­ное или как равное, но Божественным невидимым и явным образом — это существующее Божие Тело, которое освящается на святой Трапезе, и свя­щенники нераздельно его раздают всем; и его бе­рут, а оно не скудеет. Как солнце не истощается, давая свет тем, кто нуждается. И море, выливаясь на осоленные берега, не делает сухими глубины. И огонь, занятый тысячами свечей, не гаснет, не потухает. Под гнетом он не оскудевает, и пламя рвется вверх [...] Оглашаемые, осевшие в неуче­нии, или скорее в погибели, отверглись Его. А не ведающие Закона язычники, не воспитанные в За­коне, не оглашенные в нем, хорошо совершили Закон, став для себя законом. Своему Творцу они дивились, только исходя из сотворенного Им, и веровали, что Он — Бог.

(192) Вопрос. Если ты сказал выше, что совер­шением добродетели мы подобны Богу, и обещал сказать, каким образом человек живет по Божьи, то молим сперва рассказать нам: каков устав со­вершенный делания добра?

Ответ. Я удивляюсь, о, любезная глава: ты нам сам показал очевидное установление делания доб­ра, чтобы мы его бодро видели. И если найдется этот устав, то его желанно с помощью слова сде­лать вечным в своем житии. Я прямо недоумеваю, как объять словом и показать совершенство в жи­тии. Если даже слово и передает смысл, то оно выше моего помышления. Ведь и все те, кто сияет деланием добра, не могут поведать то совершен­ство, которое у них, то совершенство, которое у всех других: как оно может быть измерено в чув­стве и какими определениями оно будет установ­лено. Что оно по числу и уставу. Все, что количе­ственно, то окружено какими-то своими установле­ниями. И кто измеряет на глаз локтем, или считает десятками, тот понимает, где он начинает и где кончает. И в нем это и осуществляется. А что до дела­ния добра, то от Апостола мы научились един­ственному совершенному установлению: ибо де­лание добра — без установления и без краев. Ибо Апостол велик и высок разумом, и всегда по доброделанию движется. И никак не перестает состя­заться за первенство, ибо он думает, что не без­вредно прекратить этот бег. Ибо ничто благое не устанавливается своей природой. А когда против­ник запинает, то это благое всегда тотчас кончает­ся — как жизнь кончается смертью, и свет конча­ется тьмою, и сила кончается болезнью.

Ибо как конец жизни — это начало смерти, заход солн­ца — это начало тьмы, и недомогание — это нача­ло болезни. Так что остановка бега (течения) на делание добра становится началом течения зла. Разве не хорошо я сказал, что делание добра не подчиняется своим установлениям. Ибо делание добра не имеет окончания: оно совершенно, без конца и лишено установлений, весьма велико и не­измеримо. Ибо, говорится, всякого ума выше Бо­жество, Господство, Первое Благо. Его природа блаженна, бесконечно делание добра. Таким обра­зом, нет ни одного установления для делания доб­ра. Разве только сопротивление злу. Ибо против­ник не приемлет Божество и не считается с Ним. А тот, кто бежит путем делания добра, тот всегда причастен Богу. Ибо Он — это всесовершенное Действие, Он — самое доброе и благое по Своей природе, и достойным удивления образом при­чащаем всеми. Но Сам установлений не имеет. Необходимо, чтобы тот, кто стал причастен, в не­удержимом желании бежал и прорывался. А бег никогда нельзя остановить, ибо он без установле­ния и без конца. Всесовершенная добродетель да будет понята, что она есть Бог.

(193) Вопрос. Но как кто-либо начнет путеше­ствие или дело, если не будет надеяться на конец и завершение? Как кто-либо пойдет добродетелью, не надеясь на совершенство в ней?

Ответ. Ты неосмысленно указал искомое сло­во. В житии о Боге не будем лениться, по силам, когда всегда [Евангелие] богословит: «...будьте со­вершенны, как совершен Отец ваш Небесный». Нам никак не возможно сравниться с Божеством, с не­сравненной и превышающей ум и осмысление Божией природой — но подражать Его человеколю­бию, кротости и всеблагости, показывая мило­сердие к ближним. Даже если это враг или донос­чик, то в любом случае Божество помогает всем и независтно (щедро) дает, предваряя дарами про­шение полезного. И ни от одного человека Боже­ство не получает почести, которые были бы дос­тойны. Итак, пойдем, сколь это [для нас] возможно на делание добра, легкими и частыми ристания­ми (сражениями) пробегая к нему. Хотя и невозможно достиг­нуть самой вершины, и невозможно получить все доброе, но даже взять часть не малая польза.

Похвально это устремле­ние, потому что оно, мне думается, совершением делания добра, что есть спешить всегда на доб­ро. И более всего держать правду, которая одоле­вает неправду. Ибо неизречен разум Божий, кото­рый прилагается и сочетается с нашими трудами. Он недомыслим для всякого человека в сем жи­тии, по причине превосходящего добра или бо­лее горького воздаяния, потому мы отвечаем при­язнью к подобным, чтобы с ними принять почесть или мучения.

(194) Вопрос. Что есть части делание добра и сколько их? И можно ли их все вместе правильно исполнить? Ибо не все всё могут правильно ис­полнить. [Например, кто-то] не может достойно принять кого-либо по причине нищеты, но может быть воздержным и целомудренным. А другой — терпеть напасти или учить благочестию. Другой — давать нищим необходимое для жизни. Другой — служить даром. И с помощью одной из этих доб­родетелей не возможно ли избавиться от вечного осуждения?

Ответ. Всякое делание добра — со стро­гостью мыслей, не замутненных скверной. А вся Мерзость злобы по отношению к целомудрен­ным противостоит им воистину как враг. Против худшего подвизается наша природа. Некоторые говорят, что четыре части добродетели, это: мужество, мудрость, целомудрие, правда. Они доб­ры, снизу и по суше движутся (плывут), будучи ниже небесного круга. То есть мужество по отношению к греху противника; целомудрие против страстей иметь власть и победу; а смысл — строй­ная власть, как в государствах; правда — славная часть жития, как думается, — она наставляет чин­ности, обуздывая. А что выше, ничего невозмож­но ни уразуметь, ни показать: и добродетели сами по себе затворены, имеют ли они высокое и небесное подобие красоты. Но у нас наставник — возвышенный Апостол, который насчитывает множество частей делания добра, но три всех лучших: веру, любовь, надежду. Вера дарует людям выше природы быть записанными вместе с бесплотными, хотя человек еще окружен одеянием скверны многих страстей, которые ангельские и прочие чины бесплотных не разумеют. Вера наставляет в искусстве людей, которые ходят внизу, катясь по земле. Она указывает помысл, приводящий к не имеющему образа Престолу Царя, и очевидным образом озаряет блеском не имеющей начала и бессмертной Природы. И оттуда блеск отгоняет омра­чение чувств, которое как густое облако для су­ществующих здесь.