Собрание сочинение. Том 2. Аскетические опыты

Я сама, постоянно нося и содержа в себе начало самообольщения и обмана, ввер­гнутых в меня грехом, продолжаю обольщаться миром: ненавидя его, невольно влекусь к нему и с жадностью пью яд его, глубоко вонзаю в себя стрелы, пускаемые им в меня. Обращаю тоскующий и пытливый взор от мира к себе самой. В себе не нахожу ничего утешительного. Во мне кипят бесчисленные греховные страсти! Я не­престанно оскверняюсь разнообразными согрешения­ми: то мучат меня гнев и памятозлобие; то чувствую, что горю пламенем любодеяния. Волнуется кровь, разгоря­чается воображение от какого-то действия, мне чуждо­го, враждебного, — и вижу предстоящие мне соблазнительные образы, влекущие к мечтанию греха, к услаж­дению губительным соблазном. Не имею сил бежать от соблазнительных образов: невольно, насильно приковываются к ним мои болезненные очи. И бежать неку­да! Бежала я в пустыню: в пустыню пришли со мною картины греха или предварили меня в ней — не знаю; в пустыне предстали мне с особенною, убийственною живостью. Не существуют эти образы: и образы, и су­ществование их, и красота — обман и обольщение; но вместе они живы, — и ничто, ни самое время, ни дрях­лая старость, не может умертвить их. Их смывает с во­ображения слеза покаяния: слезы покаяния нет у меня. Их сглаждает с воображения молитва смиренная, соеди­ненная с плачем сердца: такой молитвы нет у меня.

Сер­дце мое лишено умиления, лишено спасительного пла­ча: оно во мне неподвижно, как осколок бесчувственно­го камня. Несмотря на мою ужасную греховность, я ред­ко вижу свою греховность. Несмотря на то, что во мне добро смешано со злом и сделалось злом, как делается ядом прекрасная пища, смешанная с ядом, я забываю бедственное положение добра, данного мне при сотво­рении, поврежденного, искаженного при падении. Я начинаю видеть в себе мое добро цельным, непороч­ным и любоваться им: мое тщеславие уносит меня с плодоносной и тучной пажити покаяния в далекую стра­ну! В страну каменистую и бесплодную, в страну терний и плевел, в страну лжи, самообольщения, погибе­ли. Я оставляю исполнение заповедей Христовых и на­чинаю исполнять внушения моего сердца, последовать его чувствованиям, его воле; я дерзко называю ощуще­ния падшего естества добрыми, его деяния добродете­лью, — это добро и эту добродетель достойными наград земных и небесных, человеческих и Божиих. Когда я старалась исполнять заповеди Христовы, не внимая воле сердца и насилуя его, я признавала себя должни­цею пред Богом и человеками, рабою неверною и не­потребною! Вслед за самообольщением являются во мне печаль, уныние и какой-то страшный мрак.

Печаль ли­шает меня нравственной деятельности, уныние отнима­ет силу бороться с грехом, а мрак — последствие печали и уныния, густой мрак скрывает от меня Бога, Его суд нелицеприятный и грозный, обетованные награды за христианскую добродетель, обетованные казни за от­вержение христианства и его всясвятых уставов. Я на­чинаю согрешать бесстрашно, при молчании совести, как бы убитой или спящей на то время. Редко, очень редко выпадает минута умиления, света и надежды. Тог­да ощущаю себя иною. Но минута светлая — коротка. Небо мое бывает ясным нечасто. Как черные тучи, сно­ва налетают на меня страсти и снова повергают в мрак, в смятение, в недоумение, в погибель. Ум мой! Ты — ру­ководитель души! Наставь меня! Введи в меня блажен­ное спокойствие! Научи меня, как мне затворить в себя вход впечатлениям мира, как мне обуздать и подавить страсти, которые возникают во мне самой. Мир и стра­сти измучили, истерзали меня.

Ум. Неутешительным будет мой ответ. И я вместе с тобою, душа, поражен грехом. То, о чем ты говори­ла, мне вполне известно. Как я помогу тебе, когда мне самому нанесены убийственные удары, когда я лишен силы действовать самовластно? В непрерывной деятельности моей, дарованной мне Творцом и составляющей мое свойство (Каллиста Катафигиота, гл. 3. Добротолюбие, ч. 4), я непрерывно подчиняюсь постороннему влиянию. Влияние это — влияние греха, ко­торым я поврежден и расстроен. Это влияние непрес­танно отвлекает меня от Бога, от вечности, влечет в обольщение суетным и преходящим миром, в обольще­ние собою, в обольщение тобою, душа, в обольщение грехом, в обольщение ангелами падшими. Мой суще­ственный недостаток заключается в непрестанно наси­лующем меня развлечении. Пораженный развлечени­ем, я парю, скитаюсь по вселенной без нужды и без пользы, подобно прочим духам отверженным. Я желал бы остановиться — и не могу: развлечение расхищает, уносит меня. Расхищаемый развлечением, я не могу взглянуть, как должно, ни на тебя, душа, ни на самого себя. От развлечения я не могу внимать, как должно, Слову Божию: по наружности представляюсь вниматель­ным, но в то время, как усиливаюсь внимать, невольно уклонясь во все страны, уношусь очень далеко, к предме­там вполне посторонним, которых рассматривание не только не нужно для меня, но и чрезвычайно вредно.

От убийственного развлечения не могу принести Богу силь­ной, действительной молитвы и запечатлеться страхом Божиим, которым уничтожилась бы моя рассеянность и помыслы мои соделались бы послушными мне, которым сообщились бы тебе, душа, сердечное сокрушение и уми­ление. От моего развлечения ты пребываешь в ожесто­чении; при твоем ожесточении и нечувствии я развле­каюсь еще более. Развлечение — причина моей слабос­ти в борьбе с греховными помыслами. От развлечения я ощущаю омрачение и тяжесть: когда предстанет по­мысл греховный, я не вдруг и не скоро узнаю его, если он прикрыт оправданием. Если же он и явен, то я, воо­ружаясь против него, не обнаруживаю к нему решитель­ной и непримиримой ненависти, вступаю в беседу с своим убийцею, услаждаюсь смертоносным ядом, кото­рый он лукаво влагает в меня. Редко бываю я победите­лем, часто побежденным. По причине развлечения мо­его объемлет меня забывчивость: я забываю Бога, я за­бываю вечность, я забываю превратность и обманчивость мира, влекусь к нему, увлекаю, душа, тебя с собою. Я забываю грехи мои. Я забываю падение мое, я забы­ваю бедственное положение мое: в омрачении и самообольщении моем начинаю находить в себе и в тебе до­стоинства. Я начинаю искать, требовать признания этих достоинств от лживого мира, готового на минуту согласиться, чтоб после злее насмеяться.

Достоинств нет в нас: достоинство человека всецело осквернено падением, и он справедливо будет думать о себе, если, как советует некоторый великий подвижник, сочтет себя мерзостью [28] . Как не мерзость немощное, малей­шее существо, призванное Всесильным Творцом всего видимого и невидимого в бытие из ничтожества и воо­ружившееся против Творца своего? Как не мерзость су­щество, не имеющее ничего собственного, получившее все от Бога и восставшее против Бога? Как не мерзость существо, не устыдившееся рая, позволившее себе сре­ди райского блаженства охотно выслушать страшную клевету и хулу на Бога, доказавшее немедленное соизволение на клевету и хулу деятельным попранием запове­ди Божией! Как не мерзость ум —

Но мы не только повреждены грехом, мы рассечены им как бы на два отдельные существа, дей­ствующие почти всегда противоположно одно другому. Мы разъединены, противопоставлены друг другу, мы от­делены от Бога! Живущим в нас грехом мы противопо­ставлены Самому Всесвятому и Всесовершенному Богу!

Душа. Прискорбен твой ответ, но он справедлив. То служит некоторым утешением, что наше бедственное состояние находится в взаимном соотношении и мы мо­жем разделять нашу скорбь, можем помогать друг другу. Дай же совет, как выйти нам из общего нашего расстрой­ства? Я заметила, что всегда мои чувствования соответ­ствуют твои помышлениям. Сердце не может долго бо­роться с мыслью: оно всегда покоряется ей, а когда и противится, то противится только на краткое время. Ум мой! Будь путеводителем к общему нашему спасению.

Ум. Я согласен с тем, что сердце недолго противит­ся мысли. Но оно, оказав покорность на минуту, снова восстает против самой правильной, против самой богоугодной мысли, восстает с такою силою и ожесточени­ем, что почти всегда низлагает и увлекает меня. Низло­жив меня, оно начинает плодить во мне самые неле­пые помышления, служащие выражением и обнаруже­нием сокровенных страстей. Что сказать мне и о мыслях моих? По причине расстройства и повреждения моего грехом, мои мысли чрезвычайно непостоянны. С утра, например, родились во мне известные мысли о нашем духовном жительстве, о невидимом многотруд­ном подвиге, о земной нашей обстановке, отношениях, обстоятельствах, о нашей участи в вечности; эти мысли казались основательными. Вдруг к полудню, или рань­ше, они исчезают сами собою от какой-либо неожидан­ной встречи, заменяются другими, которые, в свою оче­редь, признаются достойными внимания. К вечеру яв­ляются новые помышления с новыми оправданиями.