Собрание сочинение. Том 1. Аскетические опыты

Никто, никто прежде моего сотворения не хода­тайствовал пред Творцом моим, чтобы Он вызвал меня всемогущим велением в бытие из ничтожества, Одним ходатаем моим пред Богом была Его, совечная Ему, благость. Я родился, не зная, что я существую, — начал существовать, как бы несуществующий. Увы! Я родился падшим, я начал жить уже умершим: в беззакониях зачат есмь и в смерти греховной роди мя мати моя (Пс.50:7). Жизнь и смерть были вместе началом моего существования. Я не знал, вполне не понимал, что я живу, что при жизни — мертв, при существовании — погибший.

Что за таинство — рождение человека во грехе? Как не живший — уже умер, не шедший — пал, ничего не делавший — согрешил? Как дети в ложеснах праот­ца, отделенные от него тысячелетиями, — участники его греха? Благоговейно взирает ум мой на судьбы Бо­жии; не понимает их; испытывать не дерзает, но ви­дит, удивляется им, — и славословит непостижимого, неведомого Бога.

Мое рождение во грехе было бедствием, худшим самого небытия! Как не бедствие — родиться для скор­бей скоротечной земной жизни, потом вечно существо­вать во тьме и мучениях ада! Нет за меня ходатаев; сам не имею сил исторгнуться из пропасти погибельной. Изъемлет меня оттуда десница Бога моего. Родив меня родителями моими для существования, Он рождает Собою во спасение: омывает от греховной скверны, обновляет Духом в водах Крещения, принимает обеты верности моей из уст моего восприемника, нарекает на мне Свое Имя, запечатлевает Своей печатью, соде­лывает меня причастником Божества Своего, наслед­ником Своего Царства. Совершаются надо мной чуде­са, изливаются на меня неизреченные благодеяния, в то время, как я ничего не чувствую, ничего не пони­маю, не понимаю даже бытия моего. Призрел Ты на меня, Господь мой, когда я был немотствующим мла­денцем! Повитый пеленами, без разума, без способно­сти к деянию, что принес я Тебе? Как принял Ты обе­ты мои? Как, приняв их, Ты излил дары Твои? Взирая на непостижимую благость Твою, прихожу в недоуме­ние! И теперь не могу делать ничего более, как и сколько делал, бывши краткодневным младенцем: в молчании языка и ума, приношу Тебе младенческий плач и слезы без всякой мысли.

Что же я воздал за толикия благодеяния, излитые на меня в то время, как я не понимал их? — Я продол­жал не понимать их, не знать их. Взоры мои обрати­лись к миру; утехи, служения временные посреди его, казались мне достоянием, назначением человека. Смерти не существовало для меня! Земная жизнь пред­ставлялась мне вечною: так, мысль о смерти была чуж­да уму моему. Вечность!.. В недозримую даль ее не пус­кались мои взоры! — Я знал догматы и учение Святой Восточной Церкви, веровал им, но знание мое и вера были мертвые. В чем состояло падение человека, в чем состоит спасение его, какие их признаки, какие дока­зательства? — Я не имел о том никакого опытного, живого знания. Я почитал заповедями Божиими одно ветхозаветное десятисловие, а заповедания Спасителя моего, всесвятые слова Его — одним нравоучением, последование которому и полезно, и похвально, но не долг непременный. Таким образом, несказанный дар благодати, данный при Крещении, был завернут, как талант евангельский в убрусе незнания, закопан, глу­боко сокрыт в землю, — в попечения о снискании пре­ходящих знаний преходящего мира; засыпан, как пра­хом, помышлениями о преуспеянии и наслаждениях временных, о служении суете и темному свету суетно­го века.

Детство мое было преисполнено скорбей. Здесь вижу руку Твою, Боже мой! Я не имел кому открыть моего сердца: начал изливать его пред Богом моим, начал читать Евангелие и жития святых Твоих. Заве­са, изредка проницаемая, лежала для меня на Еванге­лии, но Пимены Твои, Твои Сисои и Макарии произ­водили на меня чудное впечатление. Мысль, часто парившая к Богу молитвой и чтением, начала мало-по­малу приносить мир и спокойствие в душу мою. Ког­да я был пятнадцатилетним юношей, несказанная ти­шина возвеяла в уме и сердце моем. Но я не понимал ее, я полагал, что это — обыкновенное состояние всех человеков.

Таким вступил я в военную и вместе ученую служ­бу, не по своему избранию и желанию. Тогда я не смел, не умел желать ничего: потому что не нашел еще Ис­тины, еще не увидел Ее ясно, чтоб пожелать Ее! Науки человеческие, изобретения падшего человеческого ра­зума, сделались предметом моего внимания: к ним я устремился всеми силами души; неопределенные заня­тия и ощущения религиозные оставались в стороне. Протекли почти два года в занятиях земных: родилась и уже возросла в душе моей какая-то страшная пустота, явился голод, явилась тоска невыносимая — по Богу. Я начал оплакивать нерадение мое, оплакивать то заб­вение, которому я предал веру, оплакивать сладостную тишину, которую я потерял, оплакивать ту пустоту, ко­торую я приобрел, которая меня тяготила, ужаса­ла, наполняя ощущением сиротства, лишения жизни! И точно — это было томление души, удалившейся от истинной жизни своей, Бога. Вспоминаю: иду по ули­цам Петербурга в мундире юнкера, и слезы градом льются из очей!.. Зачем теперь не плачу так, теперь нужнее мне слезы! Я преполовил жизнь мою: быстрее потекли дни, месяцы и годы; несутся к гробу, откуда нет возвращения, за которым нет покаяния и исправления.

Понятия мои были уже зрелые; я искал в религии определительности. Безотчетные чувствования религи­озные меня не удовлетворяли; я хотел видеть верное, ясное, Истину. В то время разнообразные религиозные идеи занимали и волновали столицу северную, препи­рались, боролись между собою. Ни та, ни другая сто- рона не нравились моему сердцу; оно не доверяло им, оно страшилось их. В строгих думах снял я мундир юнкера и надел мундир офицера. Я сожалел о юнкерс­ком мундире: в нем можно было, приходя в храм Бо­жий, встать в толпе солдат, в толпе простолюдинов, молиться и рыдать сколько душе угодно. Не до весе­лий, не до развлечений было юноше! Мир не пред­ставлял мне ничего приманчивого: я был к нему так хладен, как будто мир был вовсе без соблазнов! Точ­но — их не существовало для меня: мой ум был весь погружен в науки, и вместе горел желанием узнать, где кроется истинная вера, где кроется истинное уче­ние о ней, чуждое заблуждений и догматических, и нравственных.

Между тем предстали взорам уже грани знаний человеческих в высших, окончательных науках. При­шедши к граням этим, я спрашивал у наук: «Что вы даете в собственность человеку? Человек вечен, и соб­ственность его должна быть вечна. Покажите мне эту вечную собственность, это богатство верное, которое я мог бы взять с собою за пределы гроба! Доселе я вижу только знания, даемые, так сказать, на подержание, оканчивающиеся землею, немогущие существо­вать по разлучении души с телом. — К чему служит изучение математики? Предмет ее — вещество. Она открывает известный вид законов вещества, научает исчислять и измерять его, применять исчисления и измерения к потребностям земной жизни. Указывает она на существование величины бесконечной, как на идею, за пределами вещества. Точное познание и определение этой идеи логически невозможно для вся­кого разумного, но ограниченного существа. Указыва­ет математика на числа и меры, из которых одни по значительной величине своей, другие по крайней ма­лости, не могут подчиниться исследованию человека, указывает она на существование познаний, к которым человек имеет врожденное стремление, но к которым возвести его нет средств у науки. Математика только делает намек на существование предметов вне объема наших чувств. — Физика и химия открывают другой вид законов вещества. До науки человек даже не знал о существовании этих законов.

Открытые законы об­наружили существование других бесчисленных зако­нов, еще закрытых. Одни из них не объяснены, не­смотря на усилие человека к объяснению, другие и не могут быть объяснены по причине ограниченности сил и способностей человека. «Кажется, — говорил нам красноречивый и умный профессор Соловьев [125] , произнося введение в химию, — мы для того и изуча­ем эту науку, чтоб узнать, что мы ничего не знаем и не можем ничего знать: такое необъятное поприще познаний открывает она пред взорами ума! Она с ося­зательною ясностью доказывает и убеждает, что веще­ство, хотя оно, как вещество, должно иметь свои границы, не может быть постигнуто и определено чело­веком, и по обширности своей, и по многим другим причинам. Химия следит за постепенным утончением вещества, доводит его до тонкости, едва доступной для чувств человеческих, в этом тонком состоянии вещества еще усматривает сложность и способность к разложению на составные части, более тонкие, хотя самое разложение уже невозможно. Человек не видит конца утончению вещества, так как и увеличению чи­сел и меры. Он постигает, что бесконечное должно быть и невещественным; напротив того, все конечное должно по необходимости быть и вещественным. Но это — идея неопределенная; определено ее существова­ние.