Слова, беседы, речи

Затем открывается новый порядок вещей, и как бы творится новый мир, в котором право сильного подчинено уже святости долга, который проникнут не одной мудростью и благоразумием человеческим, а духом и любовью христианской, и посему справедливо украшался именем Союза Священного. И кто, как некий архангел, стал и до конца своей жизни стоял со своим скипетром и мечом на страже сего союза? - Тот же Александр Благословенный. Сколько других, истинно великих и благодетельных событий, которым все радовались, и за которые все благословляли нас, даже самые бывшие дотоле враги наши!

Смотришь на тогдашний мир и радуешься не только за свое Отечество, но и за другие народы, тогда освобожденные и возвращенные к их природному бытию и благоденствию. Один тогдашний исполин брани, не дававший никому покоя и движением замыслов своего властолюбия потрясавший весь свет, -один он сидит в печали среди океана и томится отчаянием на бесплодной скале. Но и он повержен в эту неисходную без стен темницу не мщением каким-либо Александра, которого долей было токмо миловать и радовать, а мнением и приговором целых народов, или паче тайным определением Правды небесной.

Кто не желал продолжения такому благословенному царствованию? Воспоминая его, и теперь чувствуешь некоего рода сожаление, что оно не продолжилось до поздних пределов жизни человеческой, и России не дано было увидеть и испытать на себе то, что готовила для нее мудрая опытность монарха, наставленного и, можно сказать, перевоспитанного рукой самого Провидения в училище грозных событий всемирных и всякого рода испытаний.

При воспоминании затем о недавно почившем в Бозе монархе первее всего должно сказать, что с наступлением его царствования это праведное сожаление о кончине его великого предшественника не увеличивалось, а с каждым днем видимо уступало место всеобщему успокоению мыслей. Скоро увидели, все и каждый, что это - преемник почившего не по крови токмо и плоти, а и по духу и по силе воли истинно державной.

Ему не суждено было свыше, как августейшему брату его, стоять и устоять против какого-либо нового исполина браней; но вместо того он должен был всю жизнь единоборствовать против тлетворного духа мятежа и возмущений народных, который обольстил собою едва не всю вселенную, и один стоил многих завоевателей. И кто может сказать, что он поник когда-либо пред этим опасным и злохитрым врагом? чтобы не сразил его везде, где только встречался с иным лицом к лицу?

Право и долг были всегдашним знаменем почившего монарха; бескорыстие, благородство духа и чистота намерений - его спутниками. Неправда и лукавство восточных соседей наших и его принуждали извлекать из ножен меч; но он всегда с радостью спешил вложить его в ножны, коль скоро открывалась возможность к тому. Тридцатилетние неутомимые труды его на пользу Отечества, сопровождавшиеся множеством общеполезных учреждений, свидетельствуют, как пламенно любил он свою Россию.

Воскрешенная Греция, упроченная на потрясенном было основании Германия, самая нынешняя брань за восточное христианство показывают, как искренно любил он человечество. Не его вина, если пролилось столько крови за то, ради чего, впрочем, всем бы надлежало быть готовыми пролить свою кровь, -только не против нас, а против врагов Креста Христова. Великая и святая цель почившего монарха - доставить успокоение страждущему на Востоке столько веков христианству, - могла быть достигнута без всякой брани и без вреда для кого-либо, к единой радости и успокоению всех, если бы только против этого святого дела не стали с ожесточением явная зависть и давняя тайная вражда к нам западных недругов наших, и если б не были злонамеренно распалены ими против нас всюду страсти человеческие.

Всевышний Сам рассудит эту великую и неожиданную распрю и покажет со временем на чьей стороне была искренность, на чьей - лукавство. Но мы, уверенные в благих и чистых видах почившего, не можем не жалеть от всего сердца, что и ему не дано было достигнуть обыкновенных пределов жизни. Чрезвычайные труды и долговременная непрестанная деятельность неминуемо должны были сократить срок его царственного служения, - и сократили!

Таким образом, братие мои, пред нашими, можно сказать, очами два великих монарха наших с престола сошли в могилу, и те, которые управляли обширнейшим в мире царством и давали направление едва не всему свету, почиют теперь, яко же и прочие человеки, в гробах своих на малом пространстве земли. После того нужна ли еще какая ныне проповедь о бренности естества человеческого, и о том, что, живя на земле, всем и каждому из нас должно жить не для одной земли, а паче всего для Неба, где наше истинное место, уже не на время токмо, а на всю беспредельную вечность? Аминь.

Слово в 40-й день по кончине благочестивейшего государя императора Николая I, сказанное в Одесском кафедральном соборе 4 апреля 1855 г.

Есть ли по ту сторону гроба время и какая-либо мера времени, или там нет ничего временного, а единая вечность? Многие готовы утверждать последнее, ибо им кажется, что если допустить и за гробом время, то вместе с тем надобно допустить там и конец времени; а это несообразно с вечным бытием отшедших туда бессмертных душ человеческих.

Опасение напрасное! Ибо время предполагает собою токмо начало, но отнюдь не предполагает необходимо конца своего. Напротив, мы не можем и представить себе никакого конца времени, потому что оно в самом деле не имеет его. В этом отношении время есть та же вечность, токмо не стоящая и пребывающая, а поступающая и движущаяся в бесконечность.

Не подобное ли этому мы видим в таинственном откровении Иоанновом? Там, среди мира духов, следовательно, в недрах вечности, является полное подобие нашего времени, со всеми даже его измерениями, как то: тысячелетий и годов, дней и часов. Все это, без сомнения, имеет значение высшее, и должно быть понимаемо не так, как в нашем теперешнем круге земного бытия человеческого. Но, с другой стороны, все это не может не заключать в себе, хотя отчасти, измерения времен и лет, подобного нашему. Одни и те же слова и выражения, взятые из нашего мира и прилагаемые к миру высшему, естественно должны заключать в себе и смысл подобный.

А когда так, то поелику у нас в земном мире время слагается вообще из событий и перемен, и определяется их последовательностью и взаимным расстоянием, [то] подобное тому должно быть и там, за гробом. Даже можно сказать более, то есть что эти перемены и там, как здесь, имеют основание и начало двоякое: одно внутри самых существ разумных - в преемстве их мыслей, чувств и движений сердечных, другое - в предметах внешних, их окружающих, в том, что происходит с этими предметами и чем сопровождается.

Как бывает все это у них там, по каким законам совершается, из чего именно происходит и к чему приводит, - того не дано знать нам, доколе мы на земле; не дано, между прочим, может быть и потому, что на языке человеческом нет слов к выражению тамошних предметов и действий. Так [как] и апостол Павел, возвратившись некогда с третьего Неба, не в состоянии был пересказать, что ему было там говорено и показано (2 Кор. 12; 4).

Единой Святой Церкви, яко хранительнице Тайн Божиих, дано возвестить нам из загробного состояния нашего то и столько, что и сколько нужно знать нам для нашего духовного руководства и употребления в дело. И вот она с первых времен христианства постоянно освящает некоторые дни по кончине усопших особенными молитвами о них, и в том числе, преимущественно день четыредесятый. Совершая ныне таковое поминовение по кончине возлюбленного монарха нашего, многим посему может прийти на мысль вопрос: что же именно происходит в четыредесятый день с душой отшедших?

Поелику Святая Церковь не раскрывает для нас этой тайны, ибо ее дело не любомудрствовать, а молиться и призывать к молитве, - то обратимся к священной истории и посмотрим, что происходило когда-либо в четыредесятый день особенно важного. Может быть, таким образом найдется, хотя отчасти, то, что мы ищем.

Четерыдесять дней и четыредесять ночей продолжалось умножение вод потопных, покрывших, наконец, самые высокие горы на земле и истребивших все, живущее на ней. Значит - это время продолжения Суда и гнева небесного за неправды человеческие!

Четыредесять дней проводит Моисей на горе Синайской в посте и молитве, прежде нежели удостаивается вступить в беседу с Господом и приять от Него скрижали Завета. Значит, четыредесятый день есть окончание великого приготовления к великому и святому действию!

Четыредесять дней, по закону Моисееву, должно было продолжаться удаление от храма родившей и новорожденного, яко нечистых по природе. Значит - это время естественного очищения!