Страница 3 из 6
И вино, и уксус поднесли теперь Господу. Впрочем, Его ненавистники не удержались от нового глумления над Ним: уксус еще и смешали с желчью. Когда Иисусу подали уксус с желчью, Он, "отведав, не хотел пить" (Мф. 27, 34). Вина же не захотел и пригубить.
Даже если бы это вино подавала Господу рука сострадательного и доброго человека, чтобы подкрепить Его силы и притупить чувство крестных страданий, то и тогда Господь вряд ли порадовался бы этой чаше, вряд ли принял бы ее. Потому что Он хотел с полным сознанием испить чашу скорбей и страданий за род человеческий. Ведь именно ради человека "Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни" (Ис. 53, 3). К тому же еще за день перед тем Он сказал своим ученикам: "Отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего" (Мф. 26, 29).
Итак, теперь оставалось только возложить Агнца Божия на древо, чтобы заклать Его. И вот Иисуса взяли, положили на Крест и распяли...
Как были растянуты руки и ноги, как были пробиты они гвоздями, как брызнула из ран кровь, испустил ли при этом Сын Человеческий стон - об этом молчит Евангелие, молчит Предание...
Теперь надо было поднять Крест. Какие боли должен был испытывать при этом Спаситель - невозможно даже представить...
Агнец Божий был вознесен теперь с Крестом и на Кресте. Настала минута торжественного молчания. Посреди земли было водружено новое древо жизни, древо нашего спасения. Язвы Господа изливали на землю четыре струи Крови, как священные реки, орошающие землю и делающие ее раем Нового Адама. Весь мир поражен был новым невиданным зрелищем: Господь возносился на Крест ради нашего спасения. Даже ад с ужасом почувствовал удар крестного древа, вонзившегося в скалу Голгофы, и с яростью начал изрыгать новые хулы против Богочеловека.
Вокруг Креста собралось множество народа. Всех их останавливало скорбное зрелище: "...все проходящие путем! взгляните и посмотрите, есть ли болезнь, как Моя болезнь?.." (Плач 1, 12). Тут же находились первосвященники, книжники и фарисеи. Но эти, едва взглянув на Крест, впали в еще большее озлобление.
Искушенные в делах тьмы иудейские первосвященники, прочитав надпись, поняли тайную месть Пилата, постигли позор, которому подверглись так всенародно, перед целой Палестиной, перед всем миром. Ведь Крест с распятым Царем Иудейским будет стоять возле Иерусалима, и каждый прохожий прочтет эту надпись. Иудей - с негодованием на свою власть, так всенародно оскорбившую чувство народной гордости и "независимости, да и сам титул Царя Иудейского; язычник - с насмешкой над безумием иудеев, распявших своего Царя.
В смущении первосвященники начали просить Пилата о перемене надписи. Перемена эта была, на первый взгляд, простой и малозначащей. "Первосвященники же Иудейские сказали Пилату: не пиши: Царь Иудейский, но что Он говорил: Я Царь Иудейский" (Ин. 19, 21). Если бы было написано так, как они хотели, то весь позор этого приговора и этой казни пал бы на Самого Иисуса, как на обманщика и самозванца. И это, конечно, усилило бы всеобщее негодование против Него, радуя Его врагов.
Но Пилат, уже сделавший столько уступок вопреки своим убеждениям, теперь радостно видел, что достиг наконец своей цели и не собирался больше уступать. "Что я написал, то написал" (Ин. 19, 22), - отвечал он первосвященникам с надменностью римлянина.
Иудеям приходилось уступить решительности Пилата. Но его отказ только усугубил злобу врагов Господних, и они с новой яростью начали издеваться над Спасителем.
Над Ним издевались проходящие мимо (которые, может быть, видели Его впервые в жизни!), издевалась толпа, которая не знала от Него ничего, кроме бесчисленных благодеяний, издевались римские воины, совершающие эту беспримерную казнь.
Все они, увлекаясь злобой и ненавистью, начали хулить уже не только своего Мессию, Царя и Господа, но и Самого Бога Отца. Издевались над Господом даже распятые рядом с Ним злодеи.
А на Голгофской площади, под самыми стопами Спасителя, совершалась тайна исполнения еще одного ветхозаветного пророчества. Царь Давид, провидя эту тайну, описал ее в одном из своих псалмов: "...делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий" (Пс. 21, 19).
Как именно разделены были эти ризы - лоскутами или цельными частями - неизвестно. Но хитон, нижняя одежда, был не шитым, а тканым и поэтому, разорванный на части, уже ни к чему бы не годился. Потому-то воины пожалели рвать его на части и бросили о нем жребий. Кончив дележ, они сели возле Распятого и стерегли Его.
...Что теперь делал, о чем думал наш Спаситель? Даже пригвожденный ко Кресту, Он был занят тем же, чем был занят во все дни Своей жизни, - Он молился к Отцу Небесному со слезами: "...Скопище злых обступило меня, пронзили руки мои и ноги мои. Можно было бы перечесть все кости мои; а они смотрят и делают из меня зрелище; делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий" (Пс. 21, 17-19)...
Да, Господь ясно сознавал всю ту злобу и ненависть, которую мир, в своем ослеплении, изливал на своего Спасителя. Но что Он просил у Отца Небесного для оскорбляющих Его людей? Расплаты? Возмездия? Хотя бы правосудия?..
"Отче! прости им, ибо не знают, что делают" (Лк, 23, 34).
Итак, Он просил милости для убивавших Его безумцев; Он просил прощения для издевающихся над Ним. И это было первое слово нашего Искупителя, сказанное Им на Кресте. Первое Его предсмертное завещание каждому Его последователю, каждому страдальцу и всему миру...
Второе слово Спасителя на Кресте
Разбойника благоразумнаго во едином часе раеви сподобил ecи, Господи; и мене древом крестным просвети и спаси мя.
Эксапостиларий во Св. и Вел. Пяток утра
Иисус Христос был распят и вознесен на Крест около 12 часов дня по нашему исчислению. По еврейскому времени той эпохи шел 6-й час, так как время дня евреи считали от восхода солнца. Мы уже видели, что все насмехались и издевались над Господом - кто по злобе, кто по легкомыслию, кто по примеру других. В таких обстоятельствах всеобщей ненависти и хулы бросить камень в невинного - совершенно обычное дело. Наоборот, всякое проявление сострадания или хотя бы сочувствия в такое время считается если не преступлением, то, во всяком случае, малодушием и излишней чувствительностью... Но если можно еще как-то понять насмешки и хулу, которую выражали посторонние зрители, толпа, - то как понять хулу на Господа от двух злодеев, распятых вместе с Ним? От них скорее следовало ожидать понимания и сострадания - ведь и сами они находились точно в таком же положении!
Увы, опыт жизни свидетельствует, что человек, придя во глубину зол, не становится сострадательнее к товарищам по несчастью. Тюрьма, это огромное собрание всяческих преступников, не мирит их между собой.
То же самое происходило теперь с распятыми разбойниками. Особенно неистовствовал один из них. Для него ничего не значила его теперешняя близость к Искупителю. Солнце всегда одно и то же по своей природе. Но, светя на воск, оно размягчает его; светя на глину, превращает ее в камень. Не размягчилось и сердце злого разбойника, хотя совсем рядом находилось теперь Само Солнце Правды - Христос. Как и вся беснующаяся толпа, он отчаянно вопил к Спасителю и издевался над Ним: "Если Ты Христос, спаси Себя и нас" (Лк. 23, 39).
Итак, казалось, что весь мир выступил против Искупителя. Ему буквально не на ком было остановить Свой измученный взор. А близкие Его затерялись далеко в толпе и сами требовали утешения.
Между тем вокруг Креста Христова начали совершаться необычайные знамения. Наступило затмение солнца. В людях пробудился страх, а вместе со страхом - совесть. Шум, насмешки и ругательства мало-помалу прекратились. Все погружалось в безмолвие, как будто ожидая чего-то необыкновенного.
Что стало причиной покаяния второго разбойника? Эта внезапная тишина и страшное небесное знамение? А может быть, молитва Спасителя к Своему Отцу о прощении грехов поносящих Его?
Так или иначе, благодать Господня коснулась его сердца и размягчила его. Теперь он уже не мог быть на стороне ненавидящих и поносящих Спасителя; теперь он был уже защитником Праведника.
Будучи распятым, потеряв почти все свои силы, этот разбойник не мог, конечно, произносить громких публичных речей, не мог унимать толпу. Но он мог унять хотя бы своего нечестивого товарища. Так он и сделал, сказав: "...или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? и мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал" (Лк. 23, 40-41).
В сущности, эти слова благоразумного разбойника уже были исповеданием. Он исповедал в них свою веру в Иисуса Христа как в Праведника, страдающего безвинно. Но, очевидно, его сердце почувствовало неполноту такого исповедания; оно же подсказало ему главные слова, которые он должен был сказать своему Спасителю. "И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!" (Лк. 23, 42).