Страница 110 из 208
Нельзя думать того, будто апостол Павел сомневался в решении спорного вопроса и не мог решить его сам собою. На это не дают нам права и собственные слова апостола Павла: μη πώς εις κενόν τρέχω η έδραμον — «не напрасно ли я подвизаюсь или подвизался» (Гал. II, 2), которые он предложил особо знаменитейшим, придя в Иерусалим. Гильгенфельд считает их тождественными с 1 Сол. III, 5 и не придает им особенного значения. Положим, замечание Гильгенфельда не верно, и потому нимало не объясняет дела. Смысл указанного им будто бы параллельного места 1 Сол. III, 5 совсем не тот, что в послании к Галатам (II, 2). В 1 Сол. III, 5, которому параллельно Филипп. II, 16, апостол выражает опасение, чтобы какой-нибудь искуситель не совратил его верных с правого пути и чтобы от этого не пропал его апостольский труд. В послании же к Галатам II, 2 он прямо ставит вопрос о том, уместна ли была и есть его проповедь к язычникам, и верна ли она. Несомненно, так или иначе, апостол выражает в этом месте сомнение в пользе и верности, вообще, в уместности своей проповеди среди язычников, но только совершенно не свое сомнение. Он выставлял здесь на вид сомнение или, вернее, отрицательное убеждение иудео-христиан, вместе с ними нес его на соборный суд апостолов и не сомневался в правом его решении, на этой, так сказать, личной ставке с врагами вселенского значения и свободы христианства.
Данный вопрос был столько же важен, как и его соборное решение. Он поставлен был святым апостолом языков с верной целью обличить иудео-христиан в неправоте против себя, как и в наглой лжи на апостолов «очевидцев», на языке апостола Павла «предшествовавших ему апостолов» (Гал. I, 17), или, как выражаются со своей точки зрения немецкие ученые, «первоапостол» — Urapostel. «He какое-нибудь сомнение в собственной проповеди, — говорит Райтмейер, — не чувствительная нужда в приобретении авторитета, не какая-нибудь недоверчивость к успеху своей проповеди руководили Павлом и, по откровению, заставили его отправиться в Иерусалим, а единственно стремление, вопреки некоторым разномыслящим, вызвать и выхлопотать от первоапостолов открытое признание его евангелия, не содержащего проповеди об обрезании». Нет, нам остается сказать, что, отправляясь в Иерусалим, святой апостол Павел имел в виду утвердить безусловное вселенское значение христианства, подрываемое доселе иудео-христианскими заблуждениями, перед лицом всей Церкви, в сознании всех христиан, и тем положить конец всякому соблазну и недоумению среди верующих из иудеев и язычников. Во время своего первого путешествия, он хорошо присмотрелся, что заблуждения иудеев выходят из всяких границ и везде грозят неминуемым соблазном и разделением.
Он хорошо понял, что все его единичные попытки подавить это зло, привести иудеев в полное послушание вере Христовой и спасти верных от их пагубного влияния, остаются напрасными. Появление иудаистов в Антиохии окончательно убедило его в нужде добиться их усмирения, по крайней мере, при взаимном участии всех апостолов и, главным образом, Петра и Иакова, как лиц, более для них авторитетных. Короче: идя в Иерусалим, апостол Павел задумал составить там апостольский собор и на нем единодушно решить вопросы, необходимо связанные с его проповедью язычникам и составлявшие предмет существенной христианской важности, но оспариваемые иудаистами. Собор этот, в некотором роде, был выражением его воли, решение на нем — делом его мысли, вполне согласной с мыслями других апостолов. Задумав такое великое дело, апостол Павел положил себе за правило действовать решительнее и в наглядное доказательство христианской свободы взял с собою в Иерусалим своего истинного сына по вере (Тит. 1, 4) и брата (2 Кор. II, 13) Тита, обращенного им в первое путешествие из язычников и остававшегося необрезанным. Как и следовало ожидать, в Иерусалиме поднялась против него еще большая буря, чем в Антиохии. Здесь «восстали некоторые, из фарисейской ереси уверовавшие, и говорили, что должно обрезывать язычников и заповедовать соблюдать закон Моисея (Деян. XV, 5)».
Но апостол Павел, вместе с другими апостолами, ни на один шаг не уступил и не покорился своим врагам, дабы сохранить истину благовествования своего у язычников (Гал. II, 4-5). Во избежание, однако, всякого подозрения, на соборе он держал себя в стороне. Главными деятелями на нем были Петр и Иаков, лица, по представлению самих иудео-христиан, более авторитетные. Но тот и другой, как и следовало ожидать, решили дело совершенно в пользу апостола Павла, защитника христианской свободы. Ныне убо что искушаете Бога, взывал апостол Петр, хотяще возложит и иго на выи учеником, его же ни отцы наша, ни мы возмогохом понести. Но благодатию Господа Иисуса Христа веруем спастися, яко же и они (Деян. XV, 10-11). Кто не признает в этих словах всегдашнего учения святого апостола Павла? Но в то же время кто не узнает в них и того Петра, просветившего дом Корнилиев, который говорит: аще убо равен дар даде им Бог, якоже и нам, веровавшим в Господа нашего Иисуса Христа, аз же кто бех, могий возбранити Бога (Деян. XI, 17)? Простая и успокоительная речь Петра, апостола обрезания (Гал. II, 7), произвела самое успокоительное действие на всех присутствовавших, несмотря на то, что так оправдывала апостола языков (Гал. II, 7) перед его врагами.
Все хранили глубокое молчание, когда апостолы Павел и Варнава, в подтверждение его слов, передавали о тех знамениях и чудесах, какие Бог сотворил через них среди язычников и какие красноречивее и убедительнее всего говорили о видимом благоволении Божием к ним. Согласно с мыслями апостола Петра и к большему оправданию благовестия необрезания (Гал. II, 7), решил дело и другой представитель собора, апостол Иаков (Деян. XV, 14-19). В успокоение мнительных иудеев он предложил только некоторые правила воздержания относительно идоложертвенного мяса, крови, удавленины и блуда, — правила, согласные с общими требованиями христианского благочестия, хотя и стоявшие в числе ветхозаветных иудейских постановлений (Быт. IX, 4; Исх. XXXIV, 15; Лев. III, 17; XVII, 10-14; Втор. XII, 23-25). Особенно не излишне было правило относительно последнего греха, имевшего самую тесную связь с запрещением вкушать идоложертвенное. Известно, что у язычников блудодеяние нередко соединялось с идольскими жертвами и считалось здесь, если не обязательным, то совершенно позволительным. Едва ли не этот факт отразился и под обличительным пером пророков, называвших блудом самое идолослужение (Иер., гл. III). Очень может быть, что предостережение от блуда, сделанное на апостольском соборе, было и делом необходимости. Известно, что первенствующая Церковь не была безопасна от этого порока.
С одной стороны, ей грозили еретики Симон волхв, Менандр и другие, проводившие в народ чистый разврат, а с другой — язычники, переходившие в христианство и с трудом покидавшие привычку к старому своему образу жизни. Этим только объясняется и то обстоятельство, что сам апостол Павел необыкновенно часто предостерегал слабых христиан от блуда (1 Кор. V, 9; Еф. V, 3-5; 1 Сол. IV, 3; Кол. III, 5 и др. ). Правила, предложенные Иаковом, не были, следовательно, какой-нибудь невыгодной для Павла уступкой иудеям, а составляли необходимую заповедь в духе и требованиях христианского благочестия. Потому-то они приняты были единодушно и утверждены для надлежащего соблюдения между всеми христианами. Таким образом были достаточно удовлетворены обе стороны, — иудео-христиане и христиане из язычников; и первые были успокоены в своей мнительной совести, и права последних получили должное уважение и обеспечение. Весьма справедливо, в этом отношении, говорит один немецкий ученый Гесс, что апостолы сделались через это всем для всех, для всех иудеев — иудеями, а для язычников — язычниками: первым дали возможность, без оскорбления своей совести, обращаться с язычниками и успокоили последних в их христианской свободе, что именно и хотелось апостолу Павлу, о чем больше всего и хлопотал он в борьбе с иудеями.
Первым следствием соборного решения дела в Иерусалиме было успокоение верных в Антиохии (Деян. XV, 32) и распространение веры во многих других местах (Деян. XVI, 4-5). Казалось, иудеи помирились теперь с язычниками. Со времени иерусалимского собора, по-видимому, должны были прекратиться враждебные отношения иудео-христиан и к самому апостолу Павлу. На деле же вышло далеко не так. Братское христианское единение между иудео-христианами и языко-христианами оказалось совсем невозможным делом. Это зависело от того, что соборное апостольское определение не успело и не могло привиться к иудео-христианам в должной мере. Большинство их осталось довольно соборным постановлением совершенно безотчетно. Враги христианской свободы по-прежнему остались врагами и при первой проповеди апостола языков явились его упорными противниками. Чем больше распространялось христианство между язычниками, тем настоятельнее проводили они в каждом новопросвещенном крае христиан идеи своего иудейского благочестия. Чем шире раздвигались пределы христианской Церкви, тем больше изыскивали и находили они для себя случаев нарушать покой правоверных. Стоя ближе к превратному пониманию народного благочестия в иудейском духе, они ловили малейшее отсутствие апостола Павла и везде распространяли нелепые лжеучения.