Страница 5 из 7
Высокие сосны, трава на поляне, престол херувимский, небо... Причастная зековская чаша с соком из лесных ягод:
"...Верую, Господи, что сие есть самое пречистое Тело Твое и сия есть честная кровь Твоя... иже за ны и за многих проливаемая во оставление грехов..."
САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ
Много написано в XX веке об ужасах и страданиях лагерей. Архимандрит Павел уже незадолго до смерти, в 90-х годах нашего (уже минувшего) столетья, признался:
"Родные мои, был у меня в жизни самый счастливый день. Вот послушайте.
Пригнали как-то к нам в лагеря девчонок. Все они молодые-молодые, наверное, и двадцати им не было. Их "бендеровками" называли. Среди них одна красавица - коса у ней до пят и лет ей от силы шестнадцать. И вот она-то так ревит, так плачет... "Как же горько ей, - думаю, - девочке этой, что так убивается она, так плачет".
Подошел ближе, спрашиваю... А собралось тут заключенных человек двести, и наших лагерных, и тех, что вместе с этапом. "А отчего девушка-то так ревит?" Кто-то мне отвечает, из ихних же, вновь прибывших: "Трое суток ехали, нам хлеба дорогой не давали, какой-то у них перерасход был. Вот приехали, нам за все сразу и уплатили, хлеб выдали. А она поберегла, не ела - день, что ли, какой постный был у нее. А паек-то этот, который за три дня - и украли, выхватили как-то у нее. Вот трое суток она и не ела, теперь поделились бы с нею, но и у нас хлеба нету, уже все съели".
А у меня в бараке была заначка - не заначка, а паек на сегодняшний день - буханка хлеба! Бегом я в барак... А получал восемьсот граммов хлеба как рабочий. Какой хлеб, сами понимаете, но все же хлеб. Этот хлеб беру и бегом назад. Несу этот хлеб девочке и даю, а она мне: "Hi, не треба! Я честi своеi за хлiб не продаю!" И хлеб-то не взяла, батюшки! Милые мои, родные! Да Господи! Не знаю, какая честь такая, что человек за нее умереть готов? До того и не знал, а в тот день узнал, что это девичьей честью называется!
Сунул я этот кусок ей под мышку и бегом за зону, в лес! В кусты забрался, встал на коленки... и такие были слезы у меня радостные, нет, не горькие. А думаю, Господь и скажет:
- Голоден был, а ты, Павлуха, накормил Меня.
- Когда, Господи?
- Да вот тую девку-то бендеровку. То ты Меня накормил! Вот это был и есть самый счастливый день в моей жизни, а прожил я уж немало".
"ГОСПОДИ, И НАС ПРОСТИ, ЧТО МЫ АРЕСТАНТЫ!"
По делу архиепископа Варлаама Ряшенцева, который был воспреемником митрополита Ярославского Агафангела, Павел Груздев арестовывался дважды. Повторный срок он получил в 1949 году, как тогда говорили - стал "повторником". Из Ярославля повезли арестантов в Москву, в Бутырки, оттуда - в Самару, в пересыльную тюрьму.
В самарской тюрьме отец Павел вместе с другими заключенными встретил Пасху 1950 года. В этот день - воскресенье - выгнали их на прогулку в тюремный двор, выстроили и водят по кругу. Кому-то из тюремного начальства взбрело в голову: "Эй, попы, спойте чего-нибудь!"
"А владыка - помяни его Господи! - рассказывал батюшка, - говорит нам: "Отцы и братие! Сегодня Христос воскресе!" И запел: "Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав... " Да помяни, Господи, того праведного стрелка - ни в кого не выстрелил. Идем, поем: "Воскресения день, просветимся лю-дие! Пасха, Господня Пасха! От смерти бо к жизни и от земли к небеси Христос Бог нас приведе... "
Из Самары повезли арестантов неизвестно куда. В вагонах решетки, хлеба на дорогу не дали. "Ой, да соловецкие чудотворцы! Да куды же вы, праведные, нас отправляете?" Едут сутки, двое, трое .. Из дальнего окна горы видать. И снова - "с вещам!" Вышли все, собралися, стали на поверку. Выкрикивают вновь прибывших по алфавиту
- А! Антонов Иван Васильевич! Заходи.
Номер 1 зашел.
- Августов... Заходит.
- Б!.. В!.. Г!.. Заходи! В зону, в зону! Гривнев, Годунов, Грибов... Донской, Данилов...
- А Груздева что нет? - спрашивает о. Павел.
- Да нету, - отвечают ему.
"Как нет? - думает. - Я у них самый страшный фашист. Не вызывают меня! Видно, сейчас еще хуже будет".
Всех назвали, никого не осталось, только два старика да он, Павел Груздев.
- Паренек,ты арестант?
- Арестант.
- И мы арестанты. Ты фашист?
- Фашист.
- И мы фашисты.
"Слава Тебе Господи! - облегченно вздохнул о. Павел и пояснил. - Свои, значит, нас фашистами звали".
- Дак паренек, - просят его старики, - ты ступай к этому, который начальник, скажи, что забыли троих!
- Гражданин начальник! Мы тоже из этой партии три арестанта.
- Не знаем! Отходи!
Сидят старики с Павлушей, ждут. Вдруг из будки проходной выходит охранник, несет пакет:
- Ну, кто из вас поумнее-то будет? Старики говорят:
- Так вот парню отдайте документы.
- На, держи. Вон, видишь, километра за три, дом на горе и флаг? Идите туда, вам там скажут, чего делать.
"Идем, - вспоминал о. Павел. - Господи, глядим: "моншасы да шандасы" - не по-русски все кругом-то. Я говорю: "Ребята, нас привезли не в Россию!" Пришли в этот дом - комендатура, на трех языках написано. Заходим, баба кыргызуха моет пол.
- Здравствуйте.
- Чего надо?
- Да ты не кричи на нас! Вот документы настоящие.
- Э! - скорчилася вся. - Давай уходим! А то звоним будем милиция, стреляю! Ах ты, зараза, еще убьют!
- Завтра в 9-10 часов приходим, работа начнем!
Пошли. А куды идти-то, батюшко? Куцы идти-то? Спрашиваем тюрьму. Да грязные-то! Вшей не было. Обстриженные-то! Господи, да Матерь Божия, да соловецкие чудотворцы! Куды же мы попали? Какой же это город? Везде не по-русски написано. "Вон тюрьма", - говорят. Подходим к тюрьме, звонок нажимаю:
- Передачи не передаем, поздно!
- Милый, нас возьмите! Мы арестанты!
- Убежали?
- Вот вам документы.
- Это в пересылку. Не принимают. Чужие.
Приходим опять в пересылку. Уж вечер. Солнце село, надо ночлег искать. А кто нас пустит?
- Ребята, нас там нигде не берут!
- А у нас смена прошла, давайте уходите, а то стрелять будем!
"Что ж, дедушки, пойдемте". А че ж делать? В город-от боимся идти, по загороду не помню куда шли напрямик. Река шумит какая-то. Водички попить бы, да сил уж нет от голода. Нашел какую-то яму, бурьян - бух в бурьян. Тут и упал, тут и уснул. А бумажку-то эту, документы, под голову подложил, сохранил как-то. Утром просыпаюсь. Первое дело, что мне странно показалось - небо надо мной, синее небо. Тюрьма ведь все, пересылка... А тут небо! Думаю, чокнулся. Грызу себе руку - нет, еще не чокнулся. Господи! Сотвори день сей днем милосердия Твоего!
Вылезаю из ямы. Один старик молится, а второй рубашку стирает в реке. "Ой, сынок, жив!" "Жив, отцы, жив."
Умылись в реке - река Ишим. Солнышко только взошло. Начали молитвы читать:
"Восстаете от сна, припадаем Ти, Блаже, и ангельскую песнь вопием ти, сильне. Свят, Свят, Свят ecu Боже, Богородицею помилуй нас.
От одра и сна воздвигл мя ecu Господи, ум мой просвети и сердце..." Прочитали молитвы те, слышим: бом!.. бом!.. бом!.. Церковь где-то! Служба есть! Один старик говорит. "Дак вона, видишь, на горизонте?" Километра полтора от нашего ночлега. "Пойдемте в церковь!"
А уж мы не то чтобы нищие были, а какая есть последняя ступенька нищих - вот мы были на этой ступеньке. А что делать - только бы нам причаститься! Иуда бы покаялся, Господь бы и его простил. Господи, и нас прости, что мы арестанты! А батюшке-то охота за исповедь отдать. У меня не было ни копейки. Какой-то старик увидал нас, дает три рубля: "Поди разменяй!" Всем по полтиннику, а на остальное свечки поставили Спасителю и Царице Небесной. Исповедались, причастились - да хоть куда веди нас, хоть расстреляй, никто не страшен! Слава Тебе Господи!"
СЛУЧАЙ В СОВХОЗЕ ЗУЕВКА
Так началась ссыльная жизнь Павла Груздева в городе Петропавловске, где в первый же день причастились они со стариками-монахами в соборной церкви Петра и Павла. В Казахстан заключенный Груздев был отправлен "на вечное поселение". В областной строительной конторе поставили Груздева на камнедробилку. "Кувалду дали, - вспоминал батюшка. - Утром-то работа начинается с восьми, а я в шесть часов приду, да и набью норму, еще и перевыполню". Как-то раз командировали их, административно-ссыльных, в поселок Зуевку на уборочную. Совхоз Зуевка находился в тридцатисорока верстах от Петропавловска и будто бы там что-то случилось- без присмотра осталась скотина, птица домашняя, урожай не убран. Но правды никто не говорит.