Страница 9 из 47
В свою очередь, и религиозные взгляды оказывали влияние на формирование библейской публицистической традиции. Мистическая тематика подразумевала возвышенный стиль, монологичность, дидактичность, но в то же время и умаление авторского «я». Стилистике соответствовали жанровые формы: пророчества, наставления, воззвания, поучения. Даже общественная проблематика некоторых текстов реализуется посредством мистики. Например, социальные и политические обличения в книге пророка Амоса рассматриваются с точки зрения нарушения религиозных заповедей: «Возненавидьте зло и возлюбите добро, и восстановите у ворот правосудие; может быть, Господь Бог Саваоф помилует остаток Иосифов» (Ам. 5,15).
Древнееврейская поэтика существовала внутри замкнутого культурного круга. И при встрече с евангельской (по сути – восточной) проповедью античному миру придется столкнуться с неизвестной АО сих пор системой ценностей, которая в итоге победит идеалы Древней Греции и Рима.
В первую очередь, христианство наносит удар космоцентризму античного мира, где человек выступал в роли игрушки в руках фортуны, рока. А.Ф. Лосев утверждал: «Вещь в античности, во всяком случае, на первом плане, и не личность, а именно, как мы сказали, вещь»[33]. Для новой религии человек стал «образом Божьим», наследником Адама, которому был отдан во владение весь мир.
Центральным понятием в этической системе христианства становится любовь. И это не привычное для античного философа слово «эрос», сила движущая человека к самосовершенствованию, а «агапэ»– любовь жертвенная, снисходящая и бескорыстная, высшим проявлением которой стала смерть Богочеловека за всех людей.
Нагорная проповедь открыла для античного мира еще одну, доселе неизвестную ему добродетель – смирение. Древнегреческий герой мог (и даже по законам жанра – должен) умереть, но умереть гордым, одиноким, непобежденным, с красивой фразой на устах. Христианство ставит другой идеал – терпение и самоуничижение ради более высоких целей.
Евангелия стоят уже более близко к западной литературной традиции (рефлективному традиционализму); особенно это касается Евангелия Луки. Оно по форме относится к эпистолярному жанру, сюжет развивается плавно, рассказ стремится к хронологичности. Автор ведет родословную Христа от Адама, подчеркивая значимость его учения не только для иудеев; в тексте присутствуют положительные образы язычников (например, добрый самарянин). А.Ч. Козаржевский причисляет Евангелие Луки к «античному жанру мемуаров»[34].
Язык посланий апостола Павла, как уже говорилось выше, демонстрирует заметный отпечаток античной традиции, связанный, очевидно, с изучением западной литературы в школе Гамалиила. По форме это древний эпистолярный жанр. Каждое из посланий имеет обязательное приветствие и заключение: например, начало второго послания к Тимофею: «Павел, волею Божиею Апостол Иисуса Христа, по обетованию жизни во Христе Иисусе, Тимофею, возлюбленному сыну: благодать, милость от Бога Отца и Христа Иисуса, Господа нашего» (2 Тим. 1, 1, 2), и окончание: «Господь Иисус Христос со духом твоим. Благодать с вами. Аминь» (2 Тим. 4, 22). Подобные формулировки воспримут поздние христианские проповедники.
У Павла встречаются цитаты из древнегреческих авторов (Эпименид, Эврипид), что уже в IV в. отмечает церковный историк Сократ Схоластик[35].
Но язык посланий продолжает и евангельскую традицию. Тексты отличаются богатой образностью, метафоричностью: «Если начаток свят, то и целое; и если корень свят, то и ветви. Если же некоторые из ветвей отломились, а ты, дикая маслина, привился на место их и стал общником корня и сока маслины, то не превозносись перед ветвями. Если же превозносишься, то вспомни, что не ты корень держишь, а корень тебя» (Рим. 11, 16–18). Однако притчи уже не встречаются, так как их использование, очевидно, не было характерно для интеллектуальной элиты того времени.
Послания апостола Павла характеризуются парадоксальностью и насыщенностью риторическими вопросами, размышлениями, диатрибами: «А если кто смеет хвалиться чем либо, то (скажу по неразумию) смею и я. Они Евреи? и я. Израильтяне? и я. Семя Авраамово? и я. Христовы служители? (в безумии говорю:) я больше. Я гораздо более был в трудах, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти» (2 Кор. 11, 21–23). Появляются правильные, классические для древнегреческой риторики, гомеотелевты: «Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем» (2 Кор. 4, 8, 9). Такие формы высказываний более характерны для западной традиции, чем для восточной. Поэтому представляется возможным определить творчество апостола Павла как первый момент сближения двух культур, двух литературных школ в процессе генезиса христианской публицистики.
3.2. Влияние западной традиции на развитие раннехристианской апологетики
Кроме проповеди Евангелия важнейшей задачей для первых христиан стала защита своего учения (апология). Как уже было отмечено, к христианству недружелюбно относились ортодоксальные иудеи и язычники (в первую очередь, образованная часть Римской империи). Именно с последними пришлось столкнуться первым христианам, и потому ранняя христианекая публицистика в большинстве своем носит апологетический характер.
Выступления первых христианских ораторов, как правило, были направлены против древнегреческих и древнеримских религиозных представлений. «А если было время, когда они [боги] не существовали, как говорят о них повествующие о богах», – критикует «Теогонию» Гесиода апологет II в. Афинагор Афинский, – «то они не боги»[36]. Особенно уязвимыми для христианских ораторов были нравственные изъяны, приписываемые некоторым древнегреческим богам. Феофил Антиохийский, современник Афинагора, пишет: «Далее, имена богов... которым ты поклоняешься. ...И кто же и каковы они были? Кронос не оказывается ли ядущим и истребляющим своих собственных детей?»[37] «Сколько же мне их еще перечислять, богов, которых вы приняли?!» – саркастически восклицает один из самых ярких апологетов рубежа И Ш столетий Тертуллиан. – «...Больших или малых тоже? древних или также и новых? Мужчин или женщин? Холостых или также и женатых? Мастеровых или неумелых? Сельских или городских?»[38]
Естественно, что первые христиане выступали и против античной философии, состоящей из различных, часто противоречащих друг другу школ[39]. Тертуллиан указывал и на нравственность некоторых философов: «Они [философы] презирают законы и не обращают внимания на лица, и некоторые из них безнаказанно пользуются своей свободой против самих императоров»[40]. Неприемлемым для христианства оказалось и античное искусство с его языческими окраской и нравственностью: «Сапфо была блудница, бесстыжая женщина, и сама воспевала свое распутство»[41]. Феофил беспощадно критикует за пристрастие к языческим сюжетам Гомера, Аристофана, Софокла, Менандра и Эврипида[42].
Большое внимание апологеты уделяли разоблачению недостоверных слухов о жизни христианских общин. Дело в том, что первые христиане жили обособленно и притом не пускали на свои молитвенные собрания иноверцев. На этих молитвах члены общины вкушали хлеб и вино, символизирующие Тело и Кровь Христа (существующее поныне таинство Причащения). Поэтому в первые века нашей эры среди язычников и иудеев были нередки представления о том, что христиане в своих богослужениях используют кровь младенцев и совершают оргии. «[Молва] возводит на нас клеветы, будто мы... имеем общих для всех жен... даже совокупляемся с собственными сестрами и, что всего безбожнее и бесчеловечнее, едим плоть человеческую», – сетует Феофил Антиохийский43. «Нисколько не удивительно», – констатирует Афинагор Афинский, – «если они приписывают нам то, что говорят о своих богах»[44].
Но первая христианская мысль использует для проповеди своего учения не только критику языческой культуры. Апологеты указывают и на превосходство христианства, на древность его корней. Татиан, сравнивая Гомера с ветхозаветным Моисеем, приходит к выводу, что последний жил ранее45, Феофил противопоставляет античным философам древнеиудеиских пророков, «людей Божиих, исполненных Святого Духа»[46]. Тертуллиан воспевает подвиг христианского смирения: «Если христианина порицают, он прославляется. Если его ведут в суд, он не сопротивляется. Если его обвиняют, он не защищается»[47].