Страница 34 из 47
Много и других доказательств заботливости Василия и попечительности о Церкви: смелость его перед начальниками, как вообще перед всеми, так и перед самыми сильными в городе; его решения споров, не без доверия принимаемые, а после произнесения его устами при исполнении превратившиеся в закон; его заступничество за нуждающихся, большей частью в делах духовных, а иногда и в плотских (потому что и это, покоряя людей добрым расположением, нередко на пользу душе); пропитание нищих, странноприимство, забота о девах, писаные и неписаные уставы для монашествующих, чинопоследования молитв, украшения алтаря и иное, что только Божий воистину человек и действующий по Богу может давать народу. Но еще выше и славнее одно следующее его дело.
Был голод, и самый жестокий из известных до тех пор. Город изнемогал; ниоткуда не было ни помощи, ни средств к облегчению бедствия. Приморские страны без труда переносят подобную нужду, потому что чем то сами снабжают, а другое получают с моря. У нас же, жителей твердой земли, и избыток бесполезен, и недостаток невосполним, потому что некуда сбыть то, что у нас есть, и неоткуда привезти то, чего нет. Всего же невыносимее в подобных обстоятельствах бесчувственность и ненасытность имеющих у себя избытки. Они пользуются временем, извлекают прибыль из скудности, процветают во время бедствий, не обращая внимание на то, что благотворящий бедному взаймы дает Господу (Притч. 19, 17), что кто удерживает у себя хлеб, того клянет народ (Притч. 11, 26), не слышат ни обещаний человеколюбивым, угроз бесчеловечным; напротив того, они ненасытны сверх меры и зло рассуждают, закрывая для бедных свою богатство, а для себя – Божие милосердие, тогда как сами они более нуждаются в последнем, нежели другие – в их милосердии. Так поступают скупающие и продающие пшеницу, не стыдясь родства, не благодаря Бога, от Которого имеют избыток, когда другие терпят нужду.
Но Василию надлежало не призывать хлеб с неба посредством молитвы и питать народ бедствующий в пустыне, не источать нескончаемую пищу из сосудов, наполняемых (что и чудесно) через их опустошение, чтобы в воздаяние за страннолюбие пропитать питающую, не насыщать тысячи пятью хлебами, в которых второе чудо – их остатки, достаточные для многих трапез. Все это были дела Моисея, Илии и моего Бога, от Которого и первым дарована такая сила; а может быть, и нужно это было только в те времена и при тогдашних обстоятельствах, потому что знамения не для верующих, но для неверных. Но что подобно этим чудесам и ведет к тому же, то замыслил и привел Василий в исполнение с той же верой. Ибо, открыв хранилища богатых словом и убеждением, совершил сказанное в Писании, раздает алчущим пищу (Пс. 145, 7), насыщает нищих хлебом (Пс. 131, 15), питает их во время голода (Пс. 32, 19) и души алчущих наполняет благами (Пс. 106, 9). И каким притом образом? Ибо и это немало увеличивает его заслугу.
Он собирает в одно место изнуренных голодом, а некоторых вообще едва дышащих, мужей и жен, младенцев, старцев, весь жалкий возраст, просит всякого рода снеди, какой только может быть утолен голод, выставляет котлы, полные овощей и соленых припасов, какими питаются у нас бедные; потом, подражая служению самого Христа, Который, препоясавшись полотенцем, не погнушался умыть ноги ученикам, при содействии своих рабов или служителей удовлетворяет телесные потребности нуждающихся, удовлетворяет и потребности душевные, к питанию присоединив личное внимание и облегчив их участь тем и другим.
Таков был новый наш хлебодатель и второй Иосиф! Но можем сказать о нем еще нечто и большее. Ибо Иосиф извлекает прибыток из голода, своим человеколюбием покупает Египет, во время обилия запасшись на время голода и будучи этому научен сновидениями других. А Василий был милостив даром, без выгод для себя помогал в раздаче хлеба, имел в виду одно, чтобы человеколюбием приобрести человеколюбие и через здешнюю раздачу хлебов (Лк. 12, 42) удостоиться тамошних благ. К этому присовокуплял он и пищу словесную – совершенное благодеяние и дар истинно высокий и небесный; потому что слово есть хлеб ангельский; им питаются и напаиваются души, алчущие Бога, ищущие не скоро гибнущей и преходящей, но вечно пребывающей пищи. И таковой пищи самым богатым раздатчиком был этот, во всем прочем, сколько знаем, весьма бедный и убогий, врачевавший не голод хлеба, не жажду воды, а желание слова истинно животворного и питательного (Ам. 8, 11), которое хорошо им питаемого ведет к увеличению духовного возраста.
За эти и подобные дела (ибо нужно ли останавливаться на подробном их описании?), когда равный по имени[8] благочестию уже преставился и спокойно испустил дух на руках Василия, возводится он на высокий престол епископский, правда, не без затруднения, не без зависти и противоборства со стороны как председательствующих в стране, так и присоединившихся к ним самых порочных граждан. Впрочем, надлежало победить Духу Святому, и Он подлинно по превосходству побеждает. Ибо из соседних стран приводит для помазания известных благочестием мужей и ревнителей, а в числе их и нового Авраама, нашего патриарха, моего отца, с которым происходит даже что то чудесное. Не только по причине многих лет ослабев силами, но и удрученный болезнью, находясь на последнем дыхании, он отваживается на путешествие, чтобы своим голосом помочь избранию, и, возложив надежду на Духа (скажу кратко), возложен был почти мертвым на носилки, как; в гроб, вернулся же юным, сильным, смотрящим ввысь, будучи укреплен рукой, помазанием (а можно сказать) и головой помазанного. И к древним сказаниям да будет присовокуплено и это, что труд дарует здоровье, что ревность воскрешает мертвых, что скачет старость, помазанная Духом.
Так; удостоенный председательства, как и свойственно мужам, которые сделавшись ему подобными, удостоились такой же благодати и приобрели столько к себе уважения. Василий ничем последующим не посрамил ни своей философии, ни надежды доверивших ему служение. Но в такой же мере оказывался постоянно превосходящим самого себя, в какой до тех пор превосходил других, рассуждая об этом превосходно и весьма философски. Ибо быть только не злым, или сколько ни есть и как ни есть добрым, почитал он личной добродетелью человека. А в начальнике и предстоятеле, особенно же в имеющем подобное начальство, и то уже порок, если не многим превосходит он простолюдинов, если не оказывается постоянно лучшим и лучшим, если не соразмеряет добродетели с саном и высотою престола. Ибо и тот, кто стоит высоко, едва успевает вполовину, и тот, кто преисполнен добродетели, едва привлекает многих к посредственности. Лучше же сказать (поразмышляю об этом более возвышенно), что усматриваю (а думаю, усмотрит со мною и всякий мудрый) в моем Спасителе, когда Он был с нами, показав в Себе и то, что выше нас, и нашу сущность, то же, как рассуждаю, было и здесь. И Христос, по сказанному, преуспел как в возрасте, так; в премудрости и благодати (Лк.
2, 52), не в том смысле, что получал в этом прибавление (что могло стать совершеннее в Том, Кто совершен от начала?), но в том смысле, что это открывалось и обнаруживалось в Нем постепенно. И добродетель Василия получила тогда, как; думаю, не прибавление, но больший круг действий, и при власти нашла она больше предметов, где показать себя.
Во первых, делает он для всех явным, что данное ему было не делом человеческой милости, но даром Божией благодати. Но то же покажут и поступки его со мной. Ибо какой я держался философии при этих обстоятельствах, в том и он присоединялся к той же философии. Когда все другие думали, что я поспешу к новому епископу, обрадуюсь (что, может быть, и случилось бы с другим), и лучше с ним разделю начальство, нежели соглашусь иметь такую же власть, и когда обо всем этом заключали по нашей дружбе, тогда, избегая высокомерия, которого и во всем избегаю не меньше всякого другого, а вместе избегая и повода к зависти, особенно пока трудности не закончиились, а еще существовали, остался я дома, насильно обуздав желание видеться с Василием. А он жаловался на это, правда, однако же, извинил. И после этого, когда пришел я к нему, но, по той же опять причине, не принял ни чести вступить на кафедру, ни предпочтения среди пресвитеров, он не только не стал осуждать этого, но еще (что и благоразумно сделал) похвалил и лучше согласился понести обвинение в гордости от тех, которые не понимали такой предусмотрительности, нежели поступить в чем нибудь вопреки разуму и его внушениям.