Страница 32 из 47
Через это самое приобрели мы известность не только у своих наставников и товарищей, но и в целой Элладе, особенно у знатнейших мужей Эллады. Слух о нас доходил и за пределы ее, как сделалось это известно из рассказов многих. Ибо кто только знал Афины, тот слышал и говорил о наших наставниках, а кто знал наших наставников, тот слышал и говорил о нас. Для всех мы были и слыли небезызвестной парой, и в сравнении с нами ничего не значили их Оресты и Паллады, их Молиониды, прославленные Гомером, и которым известность доставили общие несчастья и искусство править колесницей, действуя вместе вожжами и бичом. Но я нечаянно увлекся похвалами самому себе, хотя никогда не принимал похвал от других. И совсем не удивительно, если и в этом отношении приобрел я кое что от дружбы с ним; если как; от живого пользовался уроками добродетели, так от преставившегося пользуюсь случаем говорить в похвалу свою.
Снова да обратится слово мое к цели. Кто еще до седины столько был сед разумом? Ибо этим определяет старость и Соломон (Прем. 4, 9). Кто, не только из наших современников, но и из живших задолго до нас, столько был уважаем и старыми и юными? Кому, по причине примерной жизни, были менее всего нужны слова? и кто, при примерной жизни, обладал в большей мере словом? Какого рода наук не проходил он? Лучше же сказать: в каком роде наук; не преуспел, как будто занимавшийся этой одной наукой? Так; изучил он все, как другой не изучает одного предмета, каждую науку изучил он до такого совершенства, как; бы не учился ничему другому. У него не отставали друг от друга и прилежание, и даровитость, в которых знания и искусства почерпают силу. Хотя при усилии своем меньше всего имел нужды в естественной быстроте, а при быстроте своей меньше всего нуждался в усилии, однако же до такой степени соединял и приводил к единству то и другое, что неизвестно, усилием или быстротой наиболее он удивителен. Кто сравнится с ним в риторике, дышащей силой огня, хотя нравом не походил он на риторов? Кто, подобно ему, приводит в надлежащие правила грамматику или язык, сводит историю, владеет размерами стиха, дает законы стихотворству?
Кто был так силен в философии – в философии действительно возвышенной и простирающейся ввысь, то есть в практической и умозрительной, а равно и в той ее части, которая занимается логическими доводами и противопоставлениями, а также состязаниями и называется диалектикой? Ибо легче было выйти из лабиринта, чем избежать сетей его слова, когда находил он это нужным. Из астрономии же, геометрии и науки об отношении чисел изучив столько, чтобы искусные в этом не могли приводить его в замешательство, отбросил он все излишнее как; бесполезное для желающих жить благочестиво. И здесь можно изумиться как избранному более, чем отброшенному, так и отброшенному более, чем избранному. Врачебную науку – этот плод философии и трудолюбия – сделали для него необходимой и собственные телесные болезни и уход за больными; начав с последнего, дошел он до навыка в этом искусстве и изучил в нем не только относящееся к видимому и лежащее на поверхности, но и собственно относящееся к науке и обобщениям. Впрочем, все это, сколько оно ни важно, значит ли что нибудь в сравнении с нравственным обучением Василия?
Кто знает его из собственного опыта, для того не важны те Минос и Радамант, которых эллины удостоили асфоделевых лугов и елисейских полей, имея в представлении наш рай, известный им, как думаю, из Моисеевых и наших книг, хотя и разошлись с нами несколько в названии, изобразив то же самое другими словами.
В такой степени приобрел он все это. Это был корабль, настолько нагруженный ученостью, сколько это вместительно для человеческой природы, потому что далее Кадикса и пути нет. Но нам нужно уже было возвратиться домой, вступить в жизнь более совершенную, приняться за исполнение своих надежд и общих предначертаний. Настал день отъезда, и, как; обыкновенно при отъездах, начались прощальные речи, проводы, упрашивания остаться, рыдания, объятия, слезы. А никому и ничто не бывает так; прискорбно, как; афинским воспитанникам расставаться с Афинами и друг с другом. Действительно происходило тогда зрелище жалостное и достойное описания. Нас окружала толпа друзей и сверстников, были даже некоторые из учителей, они уверяли, что ни под каким видом не отпустят нас, просили, убеждали, удерживали силою. И как; свойственно сетующим, чего только не говорили они, чего не делали? Обвиню при этом немного сам себя; обвиню (хотя это и смело) и эту божественную и неукоризненную душу. Ибо Василий, объяснив причины, по которым непременно хочет возвратиться на родину, убедил удержавших, и они, хотя принужденно, все же согласились на его отъезд. А я остался в Афинах, потому что отчасти (надобно сказать правду) сам был тронут просьбами, а отчасти он меня предал и дал себя уговорить, чтоб оставить меня, не желавшего с ним расстаться, и уступить зовущим, – дело до своего совершения невероятное!
Ибо это было то же, что рассечь надвое одно тело и умертвить нас обоих, или то же, что разлучить телят, которые, будучи вместе вскормлены и приучены к одному ярму, жалобно мычат друг о друге и не терпят разлуки. Но моя утрата была не долговременна, я не выдержал долее того, чтобы представлять из себя жалкое зрелище и всякому объяснить причину разлуки. Напротив того, немного времени пробыл я еще в Афинах, а любовь сделала меня гомеровым конем; разорвав узы удерживающих меня, я оставил за собой равнины и понесся к товарищу.
Когда же возвратились мы домой, уступив кое что миру и зрелищам, чтобы удовлетворить только желания большинства (потому что сами по себе не были расположены жить для зрелищ и напоказ), тогда, как можно скорее, вступили в свои права и из юношей сделались мужами, мужественно приступив к философии. И хотя пока не вместе друг с другом, потому что до этого не допускала зависть, однако же неразлучны мы были взаимной любовью. Василия как второго своего строителя и покровителя, удерживает кесарийский город, а потом увлекают некоторые путешествия, необходимые из за разлуки со мною и согласные с выбранной им целью – философией. А меня отводили от Василия благоговение к родителям, попечение об этих старцах и постигшие бедствия. Может быть, это было нехорошо и несправедливо, однако же я оторван был от Василия; и думаю, не от этого ли на меня пали все неудобства и затруднения жизни, не от этого ли мое стремление к философии неудачно и мало соответствовало желанию и цели. Впрочем, да устроится жизнь моя, как угодно Богу, и о если бы по молитвам Васильевым она устроилась лучше!
Василия же Божие многообразное человеколюбие и забота о нашем роде, изведав во многих встретившихся между тем обстоятельствах и показав более и более светлым, поставляет знаменитым и славным светильником Церкви, сопричислив пока к священным престолам пресвитерства, и через один город – Кесарию возжигает его для целой вселенной. И каким образом? Не поспешно возводит его на степень, не сразу и омывает и умудряет, что видим ныне на многих желающих предстоятельства, удостаивает же чести по порядку и по закону духовного восхождения. Ибо не хвалю беспорядка и неустройства, какие у нас, а есть этому примеры и между председателями церковными (не осмелюсь обвинять всех, да это и несправедливо) . Хвалю же закон мореходцев, по которому управляющему теперь кораблем сперва дано было весло, а от весла взведен он был на корму и, исполнив первые поручения, после многих плаваний по морю, после долговременного наблюдения ветров, посажен у кормила. Тот же порядок и в военном деле: сперва воин, потом начальник отряда, наконец военачальник. И это самый лучший и полезный для подчиненных порядков. И наше дело было бы гораздо более уважаемым, если бы соблюдалось то же. А теперь есть опасность, чтобы самый святейший чин не сделался у нас наиболее осмеиваемым, потому что председательство приобретается не добродетелью, но происками, и престолы занимаются не достойнейшими, но сильнейшими.
Самуил, видящий, что впереди (Ис. 41, 26), в пророках, но и Саул отверженный тоже. Ровоам, Соломонов сын, – царь, но также и Иеровоам, раб и отступник. Нет ни врача, ни живописца, который бы прежде не вникал в свойства недугов, или не смешивал разные краски, или не рисовал. А председатель в Церкви легко выискивается, не трудившись, не готовившись к сану, едва посеян, как уже и вырос, подобно исполинам в легенде. В один день производим мы в святые и велим быть мудрыми тем, которые ничему не учились и, кроме одного желания, ничего у себя не имеют, восходя на степень. Низкое место любит и смиренно стоит тот, кто достоин высокой степени, много размышлял над Божиими словами и многими законами подчинил плоть духу. А надменный председательствует, поднимает бровь против лучших себя, без трепета всходит на престол, не ужасается, видя воздержанного внизу. Напротив того, думает, что, получив могущество, стал он мудрее – так мало знает он себя, до того власть лишила его способности рассуждать!