Страница 20 из 47
Во вторых, никакая иная тема не могла звучать в их речах еще и по причине исключенности христианских общин из социальной жизни государств I–III веков. Более того, чаще всего христианам приходилось скрываться от гонений. В Византии – стране, где христианство было легальной религией, – его приверженцы стали полноправной частью социума. Это и дало Григорию Назианзину возможность оценивать Юлиана не только с точки зрения христианина, епископа, заботящегося о своих пасомых, но и с позиции патриота, гражданина империи. Впоследствии, включая и новейшее время, публицистическая оценка актуальных вопросов современности с точки зрения религиозных норм станет обычной практикой.
Как уже упоминалось, особую известность Григорий Назианзин получил благодаря своим панегирикам. Представляется необходимым подробнее остановиться на одном из них, самом известном, «Надгробном слове Василию, архиепископу Кесарии Каппадокийской». Выступление посвящено ближайшему другу автора – Василию Великому. В этом произведении четко показано, как автор, не выходя формально за рамки традиционного античного хвалебного жанра, создает тем не менее христианскую проповедь.
Панегирик открывается вполне стандартно для античного оратора – с риторического «сомнения», сможет ли автор совершить «подвиг в слове»[81], достойно рассказать о великой жизни героя повествования. Для Григория ораторское творчество – это несомненный подвиг, если оно направлено на благо. Так же традиционно выглядят оправдания автора в том, что он слишком поздно взялся за составление похвалы другу (через три года после смерти Василия). Вообще отступления от повествования в этом слове встречаются часто: «если и увлекусь несколько...», «чувствую, что увлекаюсь за пределы времени и меры» и т.п.
Основную часть повествования Григорий начинает с похвалы родителям героя, что также вполне в духе античного эпидейктического красноречия. Однако тут же объясняет, что делает это, «повинуясь Божиему закону, который повелевает воздавать всякую честь родителям»[82]. Далее он переключается на тему гонений на христиан при императоре Максимиане, под которые попали в том числе и родители Василия. Звучит похвала христианам мученикам, открыто исповедовавшим свою веру, после чего автор переходит к восхвалению личных качеств отца и матери героя, христианского благочестия всего семейства. Говоря об их стойкости в годы гонений, Григорий обращается к библейскому сюжету: «...не говорили, как израильтяне, и не роптали, подобно бедствовавшим в пустыне, после того, как бежали из Египта»[83] .
Рассказывая о детстве и отрочестве Василия, Григорий упоминает о двух его стремлениях – к учебе и благочестию. Автор подчеркивает, что «он не хвалится какой либо Фессалийской пещерой как училищем добродетели или каким нибудь надменным Кентавром – учителем их героев»[84]. Здесь простота и безыскусность христианской жизни противопоставляется античной вычурности и патетике.
Когда Григорий описывает встречу с Василием в Афинах, он снова отходит от основной темы, чтобы обличить нравы, царившие в Академии, страсть к софистике, желание славы и почестей. В противовес им дается описание совместных христианских подвигов: «Что же сказать мне о стеле гиперборейца Авариса или об Аргивском пегасе, на которых нельзя так высоко подняться на воздух, как высоко мы один при посредстве другого и друг с другом воспаряли к Богу?»[85] Античные образы здесь не только играют роль сравнения, но и символичны: сила язычества не может привести человека к познанию Бога.
Если античные образы становятся для Григория поводом для негативного сравнения, то библейские придают позитивный смысл. Об уходе Василия в монастырь он говорит так: «предается он бегству, удаляется... в Понт и настоятельствует в тамошних обителях... и лобызает пустыню вместе с Илией и Иоанном, великими хранителями любомудрия»[86]. Имена пророка Илии и Иоанна Крестителя в данном контексте делают героя повествования их сподвижником, поднимают жизнь героя на высоту святости. Ту же функцию выполняют и прямые библейские цитаты: по слову Григория, Василий «для одних... – твердая стена и оплот, для других – "молот, разбивающий скалу" (Иер. 23, 29), и "огонь в терне" (Пс. 117, 12)»[87].
«Другим» автор посвящает отдельную часть своего выступления. Он говорит о тринитарных спорах, различных ересях и одновременно восхваляет Василия как последовательного приверженца учения о Троице. В рассказе о голоде, поразившем страну, во время которого герой повествования занимался благотворительностью, Григорий уделяет время для обличения наживавшихся на народном бедствии. Показывая твердость в вере Василия во время гонений на православных христиан при императоре арианине Валенте, Григорий отвлекается для обличения неправедной власти.
Торжественно звучит описание смерти героя. Здесь снова возникает ассоциация с традиционным пафосом древнегреческой трагедии. Но возвышенность авторского стиля в данном произведении имеет, скорее всего, другую причину, скрывающуюся в христианском отношении к смерти: это переход к иной жизни, причем к жизни желанной, лучшей, чем земная.
Анализ данного произведения, равно как и других выступлений Григория Назианзина, подталкивает к выводу о том, что в Византии – наследнице культурного багажа античного мира – христианские проповедники использовали его по разному. Однако даже у самых ярких приверженцев риторической эстетики (к которым, безусловно, относится Григорий) на первый план выступает та же сверхзадача проповеди веры. Даже используя такой известный в античности жанр, как панегирик, предполагающий максимальную концентрацию на личности героя, автор включает в выступление обличение еретиков, нравственную проповедь, объяснение христианских догматов. Поэтому можно утверждать, что, несмотря на собственную консервативность учения, православная традиция всегда активно взаимодействует с внешней культурой, ассимилируя различные методики, теории и учения.
§4. Творчество Иоанна Златоуста и формирование классической православной проповеди
Во второй половине IV в. в Византии появляется еще один церковный деятель, ставший, по сути, символом, идеалом христианского проповедника – Иоанн Златоуст (Хрисостом). Его выступления сделались примером для подражания не только православной, но и католической Церкви. Византийский церковный историк IV в. Сократ Схоластик посвящает Иоанну 14 глав своего труда[88]; видный исследователь древней Церкви называет его «вселенским учителем, величайшим светильником мира, столпом церкви...»[89]; С.С. Аверинцев пишет: «За века, отделяющие Иоанна от Демосфена, у афинского патриота не было более достойного наследника, чем аскет из Антиохии»[90].
Иоанн родился около 347 г. в Антиохии. Получил хорошее образование, слушая известного в то время язьиеского ритора Либания, изучил философию и искусство красноречия. В 267 г. он принял крещение, а через три года стал церковным чтецом. В 318 г. его рукоположили в диакона.
В 386 г. Иоанн становится пресвитером. «Для Златоуста это было собственно звание проповедника. И в продолжении двенадцати лет священства он, по крайней мере, один раз в неделю, большей частью дважды, а иногда каждый день проповедовал антиохианам слово Божие», – пишет патролог XIX столетия архиепископ Филарет (Гумилевский)[91]. Завоевав большую любовь народа, Иоанн в 397 г. принимает сан Константинопольского архиепископа. Но его замкнутый образ жизни, прямая, честная, принципиальная позиция во всем не могли не раздражать высший свет Константинополя, поэтому Иоанн сразу приобрел себе тайных врагов среди светской и духовной элиты. Даже такой неравнодушный к православию историк Церкви, как В.В. Болотов, замечает, что Златоусту «недоставало такта»[92]. Моментом, решившим судьбу Иоанна, стало появление в лагере его противников императрицы Евдоксии (Златоуст публично обвинил ее в неправедном захвате наследства). С 402 г. начались гонения – сначала тайные, затем и явные. По сфабрикованному обвинению Иоанн был изгнан из столицы. Однако властям пришлось вернуть архиепископа по требованию народа. Преследования Златоуста возобновились в 404 г.; он снова был отправлен в ссылку, в которой и скончался 14 сентября 407 г.