Рогозянский А.

Репрессивное воспитание может дать нам, во-первых, тип убежденного революционера, который положит всю свою жизнь на то, чтобы разрушить основы ненавистного для него родительского уклада, а во-вторых - податливого до аморфности, пассивно принимающего все, что решает и предлагает ему старший, молодого ленивца, человека без внутреннего стержня, энергии, интереса к окружающей жизни. Можно еще раз согласиться с проницательным Корчаком, когда он говорит: "Вежлив, послушен, хорош, удобен, а и мысли нет о том, что будет внутренне безволен и жизненно немощен" (4, 46).

Мне как-то рассказывали об одной школьной учительнице, которая любила повторять классу: "Сидите так, как будто вас нет". И это ее расхожее: "как будто вас нет... " - достойно занять место общего эпиграфа к авторитарному воспитанию, ибо определяет весьма и весьма многое в таком подходе. Взрослый попросту ищет, чтобы дети не вмешивались в "его" жизнь, не отнимали его "личного времени" просьбами, разговорами и вопросами. Он согласен потратить полчаса в день на нотации, чтобы остаток времени жить с детьми, "будто их нет" рядом.

Удивительно, но и либеральный, и авторитарный тип воспитания, в конце концов, сходятся между собою. Оба подхода, в принципе, служат одному и тому же: оберегают "право" взрослого на существование, свободное от ребенка. Вспоминается эпизод, рассказанный о своей жизни одним из педагогических кумиров XX в. американцем Бенджамином Споком: "Моя падчерица Вирджиния любит громкую музыку. Я не выношу какофонии, но я не стану запрещать Вирджи-нии слушать музыку на полную катушку. Поэтому мы Устроили в ее комнате звукоизоляцию" (6, 32).

Полная изоляция, звуко- и чувство-непроницаемость взрослого и детского миров - вот идеал либерального индивидуализма. Там, где автократ подавляет: "А ну-ка, выключи быстро свою дребедень!" - либерал попросту прибивает на стену звукоизоляционные панели. И ни одному гению педагогической мысли не придет в голову, что счастье и полнота его жизни и жизни его семьи лежат у закрытых дверей детской, за которыми - в лавине грохочущего рока или, наоборот, в слезах от непонимания и нотаций - остались его сын или дочь, утерявшие надежду на родительские теплоту и участие.

Но разойтись всем по разным комнатам, пусть даже это будут апартаменты просторного американского коттеджа, - временный и условный способ решить вопрос с воспитанием. В сущности, либеральная педагогика не имеет ясного представления, куда ведет детство, и еще менее отвечает, чем весь этот эксперимент с "ребенком на воле", в конце концов, обернется. Взрослея, подросток неизбежно переступит через порог своей детской. Он властно заявит о своих правах или, напротив, уйдет из дому к еще более автономному существованию. И в последнем случае, вместо дочери или сына, в дом к матери и отцу, скорее всего, станут все чаще наведываться представители правосудия, обвинители с исками и сотрудники социальных служб.

Человечество, несмотря на прогресс общества и кропотливую работу юристов, правоведов, психологов и социологов, так и не придумало ничего нового, что помогло бы урегулировать отношения и права людей, каждый из которых обращен не к другому, а к своему собственному "я", то есть, говоря современными терминами, "самореализуется". Самореализация и самоуважение поставлены и во главу угла современного воспитания. Западные авторы не находят ничего странного, например, в следующих рассуждениях (это о раннем прелюбодействе подростков): "Беременность - лишь одно из возможных последствий. Другим частым результатом бывает снижение самоуважения ребенка. Такой процесс может исказить представление ребенка о себе самом на всю жизнь" (7, 87). И это написано человеком верующим, известным протестантским психологом и педагогом! Что же говорить о педагогике светской, которая во всеуслышание дискутирует и решает, при каких извиняющих обстоятельствах допустим abuse - сексуальная связь родителей и детей!

Мир сдвинулся со своих привычных основ и закрывать глаза, делая вид, будто ничего особенного не происходит, будто "проблема отцов и детей" существовала всегда, означало бы отрицать очевидное. Взгляните: весь Запад и, в особенности, Америка с ее благополучием были построены самыми отчаянными трудоголиками! Построены на идеале очень кропотливого труда, который начинается чуть ли не с трехлетнего возраста!

Еще два-три поколения назад абсолютными бестселлерами у американцев были пособия по карьере под заголовком "Трудолюбие как 99 % таланта" или автобиографии "Как я накопил миллион", в которых автор подробно делился опытом того, как уже в три года начал поливать грядки вместе со своим отцом-фермером, потом его заинтересовали механизмы и он стал помогать соседу в тракторной мастерской, потом он стал компаньоном в этой мастерской и т.д. Сыновья рабочих и фермеров, самостоятельно пробившиеся в люди, становились едва ли не национальными героями. Вполне очевидным для общества был и смысл воспитательной практики: воспитать покладистых и рачительных юношей и девушек. Высокий материальный достаток, которого достиг Запад, не случаен: это плод кропотливого и по-своему самоотверженного труда поколений.

Что ныне? "Бери от жизни все!" - этот расхожий рекламный девиз, по сути, определяет модель современной культуры. Никто не спрашивает, откуда это пресловутое "все" в жизни берется. Прогресс, улучшение условий жизни кажутся вещами самоочевидными, как бы запрограммированными на будущее независимо от наших стараний. Детство и юность выступают поэтому как время беспрецедентного иждивенчества и инфантилизма.

Даже в школьной учебе, которую, как единствен-) ный труд ребенка, как "всеобщую образовательную; повинность", взрослое общество некогда вменило в| обязанность молодым, ориентиры и ценности переменились на противоположные: как можно меньше усилий и как можно больше приятного. Сильно пострадавшие в 70-80-х от неоправданных либеральных реформ и нововведений (ученическая "демократия", свободное посещение уроков, курсы сексуального просвещения), школы Европы и США представляют собой странное зрелище: нечто среднее между клубом по интересам, групповым психотренингом, спортивной площадкой и пикником. В исследованиях и отчетах специалистов отмечается неуклонно падающее качество образовательной подготовки: значительное количество американских школьников по результатам одного из опросов конца 90-х затрудняются указать свое государство на карте мира, не знают того, с кем и на какой стороне воевали Соединенные Штаты в период Второй Мировой, демонстрируют почти нечитаемый почерк, чрезвычайно бедную речь и словарный запас, не находят нормативных языковых замен вульгаризмам, не помнят таблиц умножения, не могут выполнить элементарных математических действий! (8)

А вот итоги исследования, проведенного в школах американского города Фуллертона - сравнение "Семи основных проблем", которые наиболее сильно тревожили учителей в школах в 1940 и 1988 гг. (19, 12-13):

Основные проблемы в 1940г.:

- Ученики разговаривают

- Жуют жвачку

- Бегают по коридорам

- Шумят

- Не соблюдают очередей

- Одеваются не по правилам

- Сорят в классах

Основные проблемы в 1988 г.

- Употребление наркотиков

- Употребление алкоголя

- Беременности

- Самоубийства

- Изнасилования

- Ограбления

- Избиения

Теперь за этим "прогрессом" пытается изо всех сил поспеть и российская школа. Процитируем здесь письмо-исповедь старшеклассницы Яны из г. Омска, пришедшее в редакцию одного из журналов:

Я учусь в 10-м классе экспериментальной школы. Эксперимент заключается в том, что школу мы посещаем в своей одежде, для старшеклассников объявлено свободное посещение некоторых уроков, и, наконец, существует полная "демократия, гласность и свобода слова". То, что демократию и гласность мы понимаем, как синонимы слова "анархия", - это общеизвестно. Про одежду я вообще молчу: самые пестрые цвета тканей, мини-юбки или макси разных фасонов и умопомрачительные просвечивающие свитера - в общем, не школа, а бордель.

Со свободным посещением уроков тоже сложно. Из 17-ти учеников класса присутствуют в среднем 8-10. Ax, какой это урок! Представьте огромный кабинет на 42 ученика, там сидят с десяток человек: два в одном ряду, три в другом, пять в третьем, все вразброс, кто где. У доски, на кафедре, распинается учитель. Леня на задней парте слушает плейер, Саша с Ваней режутся под партой в "сто одно". Ира и Юля наводят марафет. Аня пишет письмо. Аленка с Димой хохочут, играя в "да и нет". Юра? Ну, Юра учится. А я рисую дружеские шаржи на учителей и один за другим отправляю по классу. Все смеются, кроме Юры. Историчка выгоняет меня из кабинета.