Разные сочинения

Какое другое свидетельство может лучше сего обличить ложь говорящих, что вся Светлая седмица была одним днем? «Третий», говорят уже «день» есть, «отнележе сия быша», то есть, со времени страданий Спасителя, погребения Его и воскресения. Если же третий день, то значит, и третья ночь; ночи же не может быть, если не зайдет солнце. А что солнце обычно заходило каждый день Светлой седмицы, те же ученики Спасителя несколько ниже научают нас, говоря к Нему, когда Он «творяшеся далечайше ити: облязи с нама, яко к вечеру есть, и преклонился есть день» (Лук.24,29). Если же преклонился, то есть, солнце пришло к западу, то, очевидно, что явная ложь есть то, что некоторые невежды говорят, будто солнце в течение всей Светлой недели пребывало без захождения, сделав всю Светлую седмицу одним днем. Не следует также пройти без внимания и то чему тот же Евангелист в „Деяниях Святых Апостолов"научает нас, говоря: «пред ними же и постави Себе жива по страдании Своем во мнозех истинных знамениих, деньми четыредесятьми являяся им, и глаголя, яже о Царствии Божии» (Деян.1,3). Если бы знал этот святой Евангелист, что Светлая седмица прошла как один день, то не сказал бы «деньми четыредесятьми», а сказал бы: в течение 33–х дней, исчисляя дни от недели Фоминой, а не от самого живоносного воскресения.

Также, каким образом окажутся справедливыми слова святого Евангелиста: «по днех осмих паки бяху внутрь ученицы Его» (Иоан.20, 26) и прочее, если вся Светлая седмица была одним днем, а не семь дней продолжалась? Известно же, что от дня воскресного до следующего такого дня считается восемь дней.

Не справедливо ли мы сказали в начале, что неведение боговдохновенных писаний и неосмотрительное и безрассудное исследование их есть величайшее зло? Если бы могли чудные наши последнего времени мудрецы благополучно и благорассудительно испытать апостольские и евангельские Писания, то не согласились бы легко со всяким писанием людей необразованных и неизвестных, но, будучи озаряемы Божиею благодатью, умели бы различать, что есть ложь и что есть истина, и какое писание просвещает читающего оное светом евангельской истины, а какое, напротив, тьмою лжи отводит от нетленной жизни.

Итак, научившись от могущих рассуждать и распознавать подобные вещи, пусть отстанут уже от такого своего неразумия и невежества и пусть говорят вместе с пророком Божиим: «поведаша мне законопреступницы глумления, но не яко закон Твой, Господи» (Пс.118, 85), — дабы и к ним относилось сказанное: «ссаша мед от» духовного «камене, и елей от тверда камене» (Втор. 32, 13), «камень бе Христос» (1Кор. 10, 4), от Которого да почерпают сладость неизреченной Его божественной добр и великую милость в нескончаемые веки. Аминь.

25. Против безумной и богомерзкой прелести тех, которые утверждают, что по причине погребения утопленника или убитого бывают вредные для роста земных произведений холода

Один эллинский мудрец говорит: „Видел я тело утопленника, брошенное непогребенным и оставленное в пренебрежении, и я не посмел пройти мимо, но похоронил умершего, и зрелище, во всяком случае неприятное для солнца, я укрыл, руководствуясь законом человеколюбия". Другой (подобный мудрец) учит нас человеколюбию говоря: „Утопленников пожалей и сжалься над ними, ибо (опасность) плавания всем известна". Мы же, православные, какой дадим ответ в день суда, не сподобляя погребения брошенные тела утонувших или убитых, но вытаскивая их в поле и огораживая кольями? А что всего беззаконнее и наиболее богомерзко, это то, что если случится, что весной подуют холодные ветры, и по причине их плохо всходит посаженное и посеянное нами, мы, вместо того, чтобы со смирением и истинным исповеданием своих тяжких грехов укорять и осуждать себя и молиться Правящему всем Создателю, —если узнаем, что какой‑нибудь утопленник или убитый недавно погребен—о, какое безумие и бесчеловечие! —выкапываем этого несчастного и бросаем куда‑нибудь подальше непогребенным, производя этим жалкое зрелище не для солнца, как говорит эллинский мудрец, а для Самого Создавшего его, думая, по своему великому безумии, что погребение его служит причиною стужи!

Что может быть безумнее этого безумия и бесчеловечнее этого бесчеловечия, когда то, что и пред Богом и пред людьми неверующими считается человеколюбием и великим милосердием, —мы, православные, считаем мерзким и скверным пред Богом? И это тем более, что слышим и ублажаем праведного Товита за то, что он, сверх прочих своих добродетелей, считал лучшим для себя делом то, чтобы всегда со всяким человеколюбием и с прилежанием предавать погребению всякого мертвеца из числа пленных, брошенного ассириянами в поле на съедение зверям и птицам, ради какового богоугодного его обычая, преблагий Бог сподобил его ангельской помощи, послав ему архангела Своего Рафаила в виде человека–путника, который и послужил ему в нужной потребе, и после того, как оказал ему помощь, открыл ему свое ангельское естество и похвалил его за богоугодное его дело, то есть, за погребение брошенных в пленении вавилонском мертвецов и, научив его бояться Бога и всегда угождать Ему такими милостивыми делами, скрылся от него.

26. Повесть страшная и достопримечательная; здесь же и о совершенном иноческом жительстве

Пусть не возбуждает против них сомнение и то обстоятельство, что Хотящий «всем человеком спастися и в разум истины приити» (1Тим.2, 4), совершил такое преславное чудо между людьми, преданными латинскому учению. Ибо божественная благодать обыкла всему всем людям простирать неизреченные дары и благотворения от своих щедрот, являя себя таким образом всем вообще по вселенной и обращая к себе все творение свое, так как Он «солнце Свое сияет на злыя и благия, и дождит на праведные и на неправедные» (Мф.5,45). Но об этом достаточно; теперь же следует начать повесть.

5 Есть славный и многолюдный город Париж, находящийся в Галлии, которая ныне называется Францией и есть великая и славная держава, обилующая бесчисленными благами. Первая и исключительная забота жителей этой страны заключается в том, чтобы бесплатно сообщать философское и богословское учение всем усердствующим к приобретению таких превосходных познаний, преподавателям же этих наук ежегодно выдается значительная плата из царской казны, так как тамошний царь имеет особенную любовь к просвещению и усердие к словесным наукам. Там преподаются всякие науки, не только по части церковного благочестивого богословия и священной философии, но и всякие внешние науки и учения преподаются там и достигаются совершенства под руководством людей, усердно преданных этим наукам, каковых рачителей наук находится там великое множество, как я слышал от некоторых.

Ибо со всех западных и северных стран собираются в упомянутый великий город Париж дети не только простых людей, но и самих царей и правителей, также дети боярские и княжеские, привлекаемые туда желанием изучения словесных наук и художеств, и одни из сановников имеют там в числе учащихся своих братьев, другие—внуков и иных сродников, из коих каждый, пробыв в учении и в прилежном занятии науками довольное время, возвращается к себе на родину, будучи исполнен всякой премудрости и разума, и таковой служит украшением и предметом похвалы для своего отечества, для которого он становится прекрасным советником и опытным руководителем и помощником во всем добром, в чем имеется потребность. Такими должны бы быть для своего отечества и те, которые у нас весьма хвалятся благородством и изобилием богатства. Вразумляемые и просвещаемые священным учением словесных наук, они могли бы не только собственные свои непохвальные страсти победить, презирать внешнее женское украшение и сохранить себя свободными от сребролюбия и всякого лихоимства, но заставить и других подражать им, как любителям всякого богоугодного жительства. Но об этом достаточно.

Итак, в знаменитом том городе (Париж) был некоторый муж, изобиловавший всякою внешнею премудростью и нашего священного богословия великий учитель и первый из числа бывших там толкователь. Имени его я не узнал и никогда ни от кого о его имени не слыхал. Этот, таковой и столь чудный и знаменитый муж, объясняя, по обыкновению своему, ученикам своим богословские изречения блаженного апостола Павла и возгордившись помыслом по причине усвоенного им многоученого познания, испустил, говоря словами Писания, «велеречие из уст» своих (1. Цар. 2, 3), и сказал не стесняясь: „Это богословское изречение и сам Павел не мог постигнуть и изъяснить так, как изъяснил я". О, какое это безумное велеречие, какая дерзость и какое многолетнее неразумие! Как не понял он душеполезнейшего завещания Спасителя, которое говорит: «несть ученик над учителем своим»; и опять: «довлеет ученику, да будет яко учитель его» (Матф.10, 24—25)? Но если он и забыл это завещание Владыки, но суд Господа, который всегда гордым противится, не замедлил, но постиг его вскоре и тотчас сделал мертвым и безгласным того, который пред сим был велегласен и велеречив. И так он оказался на своем учительском седалище мертвым и безгласным; случившиеся же тогда там ученики его, которых было весьма значительное количество, пришли в страх и ужас от этого случая, происшедшего, видимо, по воле неподкупного Судии.