Страница 6 из 15
Исторически сложилось так, что таковым идеалом для Православия стало монашество. Не будем разбирать здесь причины этого явления — это тема отдельной работы; отметим некоторые следствия. Сегодняшний церковный устав — исключительно монастырский. Церковная дидактика в виде Житий Святых, поучений, наставлений не содержит в качестве идеала подвиг жизни семейного человека, считая его чем–то несовершенным сравнительно с монашеством. Из–за этого проблемам семьи, воспитания детей, достойной общественной и социальной деятельности в святоотеческих книгах (за немногими исключениями) не уделяется достаточного внимания. Само монашество, в свою очередь, понимается массовым церковным сознанием не всегда верно. Монашество есть евангельский максимализм, в том числе и в духовной свободе; монашество по природе своей персонально, индивидуально, интимно. В многочисленных творениях монахов–подвижников оно некоторым образом унифицируется теми или иными аскетическими правилами. Так как первое (свобода) непонятно большинству людей, а второе (правила) — очевидно, то монашество подменяется внешней аскетикой; в итоге через её призму и предлагается воцерковляющемуся человеку вышеназванные четыре духовные делания. На практике это зачастую приводит к нежелательному результату.
Таинства обрастают аскетической дисциплиной, отчего они превращаются в некий род спорта и делаются для человека своеобразной обязаловкой, а вовсе не живой, свободной и творческой жизнью в Боге. Молитва подменяется «правилом» и уходит из жизни, а остаётся вычитывание молитвословий и выстаивание служб. К Священному Писанию воспитывается опасливое недоверие, ибо воспринимать его нужно «только через
Отцов», а если самостоятельно читать, так непременно «впадёшь в прелесть» [1]. Наконец, евангельская нравственность отходит на второй и третий план в жизни человека сравнительно с аскетикой. Примеры этого бесчисленны. Вот, скажем — типичная ситуация: был добрый, хороший человек, сострадательный и делавший много доброго людям; обратился к Богу, курить бросил, не ест ничего, молится сутками — но стал совершенно непереносим для ближних: злым, нетерпимым, безапелляционным, затворил своё сердце от людей, никому не помогает — де, «добро падшего естества»… Увещевать такого — бесполезно: в ответ слышишь, что главное — «спасаться», то есть вести аскетическую жизнь; а всё, что этому мешает, нужно отсечь, ибо так пишут Святые Отцы…
Разумеется, я не отрицаю значение аскетики (и святоотеческих назиданий в области её) в жизни христианина; это значение велико. Но всё должно быть на своём месте. Для уяснения этого места нужно выяснить соотношение аскетики и нравственности. Священное Писание весьма определённо высказывается по этому поводу. Взывай громко, не удерживайся; возвысь голос твой, подобно трубе, и укажи народу Моему на беззакония его, и дому Иаковлеву — на грехи его. Они каждый день ищут Меня и хотят знать пути Мои, как бы народ, поступающий праведно и не оставляющий законов Бога своего; они вопрошают Меня о судах правды, желают приближения к Богу: «Почему мы постимся, а Ты не видишь? смиряем души свои, а Ты не знаешь?» — Вот, в день поста вашего вы исполняете волю вашу и требуете тяжких трудов от других. Вот, вы поститесь для ссор и распрей и для того, чтобы дерзкою рукою бить других; вы не поститесь в это время так, чтобы голос ваш был услышан на высоте. Таков ли тот (Ис. 58, 1–11), говорит пророк Исаия.
Один из величайших святых Церкви, преподобный Макарий Великий, пишет об аскетическом делании: «если не находим в себе обильных плодов любви, мира, радости, кротости, смирения, простоты, искренности, веры и долготерпения: то тщетны и напрасны были все наши подвиги; потому что всякое таковое делание и все подвиги должны совершаться ради плодов. Если же не оказывается в нас плодов любви и мира, то вотще и напрасно совершается всё делание» (Преподобный Макарий Египетский. Духовные беседы. СТЛ, 1994, стр. 349). Плоды эти — благодать Святого Духа, проявляемая в устроении (нраве) сердца и выражаемая всем укладом жизни, всеми делами человека. Благодать даёт вере христианина действовать любовью (Гал. 5, 6) и исполнять заповеди Божии, которые не тяжки (1 Ин. 5, 3), ибо творятся они нами совместно с Богом, без Которого мы не можем делать ничего (Ин. 15, 5). А творение заповедей Божиих и есть евангельская нравственность. Её отличие от морали именно в том, что она представляет собою синергию, сотворчество человека и Бога; её невозможно осуществить усилием только человеческим, ибо она — результат присутствия в сердце благодати Христовой.
Но евангельская нравственность — не только свидетельство наличия благодати, но и условие её стяжания. Преп. Макарий пишет: желающему «стать жилищем Божиим надобно всегда принуждать себя ко всему доброму, к соблюдению всех заповедей Господних, хотя бы и не желало того сердце по причине пребывающего в нём греха. Пусть, хотя бы и не хотело сердце, по мере сил, с принуждением приучает себя человек быть милостивым, снисходительным, человеколюбивым, добрым, принуждает себя к кротости… Господь, видя такое его произволение и доброе рачение, как он непрестанно принуждает себя ко всему доброму, сотворит с ним милость Свою, избавит его от живущего в нём греха, исполняя его Духом Святым. И таким образом, без принуждения уже и без всякого труда всегда будет он в самой истине исполнять заповеди Господни, лучше же сказать, Сам Господь совершит в нём заповеди Свои и плоды Духа, как скоро человек плодоприносит в чистоте» (там же, стр. 356–358). Евангельская нравственность требует от человека подвига, суть которого — уподобление Христу. Кто говорит, что пребывает в Нем, тот должен поступать так, как Он поступал (1 Ин. 23, 6), говорит Апостол, а преп. Макарий Великий пишет: «Да имеет же человек всегда перед очами, как незабвенный образец во всегдашней памяти, Господне смирение и жизнь, и обращение с людьми» (там же, стр. 357).
Подвиг этот бывает, так сказать, прямой нравственный, а бывает, что он связан с теми или иными душевно–телесными ограничениями. Святые отцы опытно выработали целую систему таких ограничений и подробно описали её в своих книгах.
Как мы увидели из цитат преп. Макария, эти ограничения, собственно, и являющиеся аскетикой, есть средство, инструмент для нравственного душевного подвига; продолжая эту мысль, необходимо подчеркнуть, что, так как все люди разные, у всех своя мера, своё устроение, свои особенности, свои условия жизни, то и аскетические средства должны быть индивидуальны, не унифицированы, применяться по личной потребности и нужде, а не быть заданы заранее как общее правило. В нашем церковном сознании, в силу отмеченного выше превалирования монашеского идеала, наличествует противоположная «установка»: именно внешняя унифицированная аскетика (сводящаяся чаще всего к трём вещам: неядению, неспанию и исполнению правила) считается необходимым и достаточным для духовной жизни подвигом. В результате нарушается иерархия христианских ценностей, аскетика отделяется от нравственности, средство становится целью, христианство превращается в йогу, а жизнь со Христом подменяется Религией Еды.
Причины такой подмены две. Первая — неверное ощущение Церкви. Мы говорили, что Церковь есть Царство Божие, которое нам уже дано. Главное церковное богослужение начинается возгласом «Благословенно Царство»; на Литургии мы молимся о причащении Тела и Крови Христовых «во исполнение Царства» (евхаристический канон); Церковь восклицает: «Яко благословися имя Твое, и прославися Царство Твое» (возглас на утрене) — не прославится в будущем, а уже прославилось. В полноте Царство Божие откроется в будущей жизни (1 Ин. 3, 2); но и здесь, на земле, оно уже есть (1 Ин. 2, 8), пусть в предначинании (1 Кор. 13, 12), пусть даже та мера, в которую его может вместить человек, и невелика. Суть христианского подвига в этом случае заключается в том, чтобы с максимально возможной для каждого человека полнотой раскрыть в себе это Царство, дать место в своём сердце Духу Святому. О том, какими четырьмя способами это осуществляется, мы сказали в начале главы; среди этих способов едва ли не главное — евангельская нравственность, но не аскетика. Последняя нужна здесь, чтобы не допустить в свою жизнь ничего чуждого Царству (Откр. 21, 27), того, что разрушает его в нашей душе и в нашей жизни.