Страница 5 из 7
Бедняга дон Перес, преследуемый трусливыми проходимцами, пытался защищать честь Испании; и так как он все же твердо решил доказать эффективность нового взрывчатого вещества, с помощью которого он намеревался взорвать Гибралтар и разоблачить правительство, его выбрали кандидатом в депутаты кортесов. Как известно, испанские кортесы – это академия, где собираются для дискуссий ученые мужи страны, или, если угодно, ассамблея, которая, следуя славным традициям толедских соборов, выступает в роли то политического конгресса, то церковного собора, где только и делают, что выясняют теологические проблемы.
Едва лишь почитатели дона Переса выдвинули его кандидатуру, знаменитейший тореадор дон Сеньорито, этот живой пример союза пера и шпаги, возгорелся боевым духом и после очередной корриды, убив по всем правилам высочайшей тавромахической премудрости шесть быков и доведя публику до исступленного восторга, отправился на митинг и здесь вторично сумел потрясти публику удивительной речью в честь кандидатуры дона Переса.
Такое случается только в живописной Испании.
Подобно тому как на арене тореадор посвящает бой прекрасной даме или какому-нибудь замечательному событию, так и здесь дон Сеньорито начал свою речь со здравицы в честь горячо любимой отчизны. Он грудью встал за славу Испании и с той же отвагой, с какой привык бросаться на быка, ринулся на англичан, захватчиков Гибралтара. Затем один искусный поворот – и он уже атаковал противников дона Переса; за этим последовал ряд блестящих, хотя и несколько рискованных выпадов против тех, кто не понимает роли и значения химии, и напоследок дон Сеньорито нанес великолепнейший удар правительству, вонзив ему шпагу в загривок по самую рукоять.
«Оле! – кричала толпа. – Вот молодчина!» И требовала наградить оратора ухом убитого чудовища. Все кричали «браво», и имя дона Переса смешивалось в громе приветствий с именем дона Сеньорито.
Тут же, находился великий мастер организовывать подобные овации – испанский Барнум, популярнейший импрессарио дон Карраскаль, который собирался устроить мудрейшему среди мудрых дону Пересу турне по Испании, как он уже сделал это однажды с одним из величайших испанских поэтов.
Славный дон Перес позволял проделывать с собой все, что угодно. Ехал сюда, ехал туда, бывал повсюду, куда его приглашали почитатели, и сам не знал, чем все это кончится.
Но ни цицероновское красноречие прославленного тореадора дона Сеньорито, ни деятельность популярнейшего дона Карраскаля, ни покровительство крупнейшего из политических деятелей дона Энсинаса не тронули испанское правительство: оно, как и прежде, за милую душу поедало народные денежки и, по своему обыкновению, оставалось глухим к голосу народа.
А Гибралтар с англичанами как стоял, так и стоит на прежнем месте!
Согласитесь же, что только француз способен нагромоздить этакую кучу глупостей. Изобразить какого-то матадора оратором, произносящим пламенную речь в честь ученого, выдвинутого кандидатом в кортесы! Только француз, повторяем, способен выдать подобные басни за правдивый рассказ об Испании. Ох уж эти французы!
Но, сеньоры, когда же наши соседи узнают нас по крайней мере так, как мы сами знаем себя?
Хуан Мансо
Рассказ о мертвых
Рассказывают так.
Жил-был на этой грешной земле Хуан Мансо,[1] благословенный богом человек, тихоня, который за всю свою жизнь мухи не обидел. В детстве, когда его товарищи играли в осла, ослом был он; позже он стал наперсником своих влюбленных приятелей и они поверяли ему свои тайны, а когда он достиг зрелого возраста, знакомые встречали его нежным: «Прощай, Хуанито!»
Его высшим и неизменным принципом был принцип: «Мое дело сторона». Он старался не компрометировать себя и всему на свете предпочитал одно – греться на солнышке.
Он питал отвращение к политике, ненавидел дела, отвергал все то, что могло бы нарушить покой его души.
Он жил на ничтожную ренту, которую тратил без остатка, сохраняя нетронутым капитал. Был довольно набожным, никому не противоречил и, так как обо всех на свете думал плохо, говорил обо всех хорошо.
Если с ним заговаривали о политике, он отвечал:
– Я ведь никто – так, скромная пешечка; для меня все равно – что король, что ладья; я бедный грешник, я только и думаю, как бы жить со всеми в мире.
Однако смирение не спасло его, и в конце концов он умер. Пожалуй, это был единственный компрометирующий его поступок. Другого он не совершил за всю свою жизнь.
Ангел, вооруженный огненным мечом, занимался распределением душ, направляя каждую куда следовало. Руководствовался он при этом списком добродетелей и пороков, составленным на каждого умершего в регистрационном пункте, или таможне: через это учреждение проходили все души, отлетевшие от мира. Там, за столом, напоминавшим столы избирательных участков, ангелы и черти в добром согласии проверяли у бывших смертных документы, следя за тем, чтобы все бумага были в полном порядке.
Вход в регистрационный пункт напоминал кассу цирка в день самой грандиозной корриды. Тут была такая толчея, такая сутолока, и все так торопились узнать свою судьбу на веки веков, и была при этом такая неразбериха – ведь проклятия, мольбы, оскорбления и извинения выкрикивались на доброй тысяче языков, наречий и диалектов, – что Хуан Мансо сказал самому себе:
«Кто заставляет меня связываться с этими скандалистами? Здесь, должно быть, одни грубияны».
Он пробормотал это себе под нос, чтобы никто не услышал.
Но случилось так, что ангел с этим проклятым огненным мечом обратил па него внимание, и таким образом Хуан Мансо смог попасть на дорогу, ведущую в рай.
Шел он тихонечко-тихонечко. Время от времени мимо него проходили группы ликующих душ. Они пели литании и танцевали. Некоторые проделывали все это с излишним рвением, что показалось Хуану Мансо малоприличным для будущих обитателей страны блаженных.
Когда он подошел к месту, где дорога поднималась вверх, он увидел длинную очередь людей, стоявших вдоль стен рая. Несколько ангелов, подобно полицейским на земле, следили за порядком.
Хуан Мансо пристроился в самом хвосте этой очереди. Скоро сюда прибыл один смиренный францисканец и умудрился так разжалобить нашего тихоню, такие убедительные доводы приводил, доказывая, что ему необходимо как можно скорее попасть в рай, что наш Хуан Мансо уступил ему свое место, говоря себе:
«Хорошо стать друзьями в преддверии райского блаженства».
Потом пришел еще один, и, хотя он уже не был францисканцем, он но хотел отстать от святого отца; Хуан Мансо внял и его просьбе.
В общем, не было ни одной благочестивой души, которая не перехватила бы места у нашего тихони. Слава о кротости его переходила из уст в уста и, как на крыльях, облетела всю очередь, Стало традицией рассказывать о добродетелях Хуана Мансо непрерывному потоку предвкушающих свое блаженство душ. О, Хуан Мансо, раб доброй славы своей!
Хуану Мансо казалось, что прошли уже целые века, а он еще стоял в очереди. Да, пожалуй, именно столько времени и нужно было, чтобы наш ягненок потерял терпение. Наконец однажды он столкнулся с неким святым и ученым епископом, оказавшимся праправнуком одного из братьев Мансо. Хуан Мансо изложил свои жалобы праправнучатному племяннику, и святой и ученый епископ обещал прапрадяде вступиться за него перед вседержителем. Взамен этого обещания Хуан уступил свое место многоученому святому епископу.
Вошел епископ в рай и, будучи человеком долга, прямехонько направился засвидетельствовать свое почтение предвечному отцу. Когда он закончил небольшую речь, которой всемогущий внимал довольно рассеянно, то услышал:
– Постскриптум меня не интересует. – И почувствовал, как господь испытующим, острым взглядом сверлит его сердце.
– Сеньор, позвольте мне замолвить слово за одного из рабов ваших, который там, в хвосте очереди…
– Довольно пустых слов, – молвил громовым голосом господь, – Хуан Мансо?
– Он самый, сеньор, Хуан Мансо, который…
– Хорошо, хорошо! Он получил то, что заслуживает. А ты не вмешивайся не в свое дело. – И, повернувшись к ангелу – проводнику душ, добавил: – Пусть войдет следующий!
Если бы что-нибудь могло поколебать радость, свойственную всем блаженным, мы должны были бы сказать, что у святого и ученого епископа она была поколеблена. Но, так или иначе, движимый состраданием, он приблизился к стене рая, вдоль которой вытянулась очередь, оперся о каменные плиты и, позвав Хуана Мансо, сказал ему: