Страница 4 из 40
Когда-то она была дворовой Варвары Петровны Тургеневой, матери писателя. И вот из-под деспотички, какой была ее барыня, остаться такой, без единой черточки рабы! Что ее сохранило так? Виктор Алексеевич понял потом, что сохранило, как многих в народе нашем. Даринька деловито, как бы в тон Матвеевне, сказала:
- И вы мне нравитесь. Я никогда не жила в имении. Буду рада, если останетесь.
- Ну и хорошо, - сказала Матвеевна, - спешить некуда. А хозяйству обучитесь, дело нехитрое. Хозяйство, понятно, не любит сложа руки. Расходу требует, тогда и с лихвой воротится. Потому мальчики и продали, денег нет. И воли захотелось, крылышки подросли. А я как отговаривала родимый кров бросать. Что у них теперь ни сбывища, ни скрывища, ни крова, ни пристанища
Спросила, что сготовить на ужин. Можно и постного подать, - Петровки. Похлебка со свежими грибами, лещике кашей, пирог клубничный на именины как раз сгaдали, Аграфены-Купальницы нонче. Они тут же ее поздравили и на минутку прошли в людскую.
Этот случай, как и происшествие с лилиями, разгласился по городку и оставил след. Аграфена Матвеевна приняла посещение и подарочек - коробку мармелада - так же просто, как только что спрашивала про ужин.
В просторной, чистой людской сидели гости: ямщик Арефа, попадья с дочкой Надей, бывший бурмистр из Спасского и ребята Ютовы. Познакомились, откушали пирога. Падали сумерки, надо было устраиваться. У Дариньки осталось от этого посещения праздничное чувство. Не помешало этому и нечто курьезное, - старший Ютов.
Этот парень, лет двадцати, крепкий, с бородкой а-ля мужик, сидел за столом оперным бандитом: в широкополой шляпе (Матвеевна сказала ему: "Шапку-то бы снял, Костенька, образа-а"), в красной рубахе, с дубинкой. Знакомясь с Даринькой, буркнул: "Ютов, медик" - и усмехнулся. Виктор Алексеевич и раньше его видел, и все таким же: так, под народника, мода такая, несколько запоздавшая; но Даринька удивилась: студент, а такой странный. На обычное Виктора Алексеевича "Очень рад" грубовато отозвался: "Ужли рады?.. а остатние две тыщонки привезли?" - "Как же, сейчас получите", - сказал Виктор Алексеевич, а Даринька смутилась. Матвеевна одернула: "Костя, ты бы повежливей" Гости не дивились на медика, а Матвеевна головой только покачала, молвив: "Да не такой ведь ты, настоящий-то, а так, напущаешь на себя", - "Ну, не серчай, амененннца, - сказал добродушно Ютов. - Айда, господа noмещики введу вас во владение".
Даринька не знала, что и думать. Виктор Алексеевич вышутил: "Под Базарова запущаете или под Марка Волохова?" Ютов смущенно рассмеялся: "Да ни под кого: а просто не люблю условностей". Его брат, лет восемнадцати, нежный лицом и светловолосый, молчал смущенно.
Уже в сумерках ходили они по комнатам. Дом был куда больше, чем показалось Виктору Алексеевичу в первый его приезд. В неотвязчивой мысли скорей купить, как бы не передумали, он ничего не смотрел, не обошел и усадьбы. Мебель была старинная, много от прошлого века, - столики, секретеры, разные трюмо и зеркала, люстры, в хрустальных шариках - такая роскошь! Виктор Алексеевич чувствовал себя смущенным: не обманул ли юных наследников, купив все за двенадцать тысяч? - хотя и знал, что никто не давал наличными больше восьми. А когда поднялись в светелку, где угловые комнатки, на цветник и Зушу, со шторами от солнца, Даринька воскликнула: "Господи, красота какая!.." Ютов усмехнулся:
- Красота понятие относительное. Для меня красота когда я режу трупы.
Даринька вздрогнула и, к изумлению Виктора Алексеевича, сказала возмущенно:
- Ужас, что вы говорите!.. равнять такое!.. Все - показала она на цветник, на Зушу, на даль, где мигал золотыми точками громыхавший поезд, - чудесно-живое, дышит все - красота Господня!..
- Как кому - видимо, дразнил Ютов, любуясь ею. - Когда я рассматриваю под микроскопом клеточку
- И вы ничего не чувствуете!.. - воскликнула Даринька.
- Почему ни-че-ro?.. чувствую кое-что хотя бы желание немножко вас рассердить.
В белом платье, в откинутой назад шляпке с васильками, с горячими глазами, досиня потемневшими, она была прелестна. И - отметил Виктор Алексеевич - она была свободна, заспорила, чего не бывало прежде.
- Вы духовно слепы!.. - воскликнула она и отвернулась. - В вас нет чувства, вкуса к красоте Господней!..
- Ну, по-ло-жим вкус-то у меня е-эсть!.- не унимался Ютов, - к красивым женщинам и к отбивным котлетам. Даринька вспыхнула - и не ответила.
- В самом деле вы такой циник или "напущаете на себя"? - шутливо сказал Виктор Алексеевич. - Дешевенький нигилизм, оказывается, еще в моде провинция-матушка.
Ютова, видимо, задело. Он пробовал пройтись насчет "духовно слепы", но Даринька не отвечала. Виктор Алексеевич вручил ему две тысячи. Ютов сказал, что завтра он покинет родное пепелище чем свет, - "дорожная сумка готова, давно мечтал пешком обойти весь Крым".
- Теперь есть на что похлопал он по карману.
IV РАЗГОВОР В СУМЕРКАХ
Дариньке почувствовалось в его голосе что-то скрываемо-горькое. Виктор Алексеевич подумал: "Потому и продали гнездо". Взглянул на Ютова: что-то растерянное было в глазах студента. Наигранного ухарства как не бывало. Взгляд его встретился с глазами Ютова.
- Небось, подумали, ради Крыма и с Ютовым расстались? - сказал студент и криво усмехнулся.
- Угадали, так и подумал.
- Прямодушны это редко теперь. Только ошиблись, не ради Крыма. Было бы преступно - ради Крыма! - вырвалось у студента, и это насторожило Дариньку. - Видите ли содержать Ютово, как маме нравилось - раздумчиво сказал он, - нужны средства. Цветники, теплицы, грунтовые сараи вы еще не видали главного, без чего мама не могла нам теперь не под силу. И продали. Надо кончать университет, на это хватит, А пока - обратился он к Дариньке, и она уловила что-то в его глазах, - "удивился словно", - пройдусь по Крыму и буду созерцать пусть по-вашему, "красоту Господню". Это и в нас, от мамы. Цветы для нее было все. И она так же говорила про "красоту". Алеша побудет еще с недельку, кончит свои этюды. Он у нас художник, К хвалит. Кстати К мамин портрет дал, увидите, Там мама юная совсем. К нему Алеша и поедет.
- Сложна человеческая душа вспоминал Виктор Алексеевич этот разговор в сумерках, на балкончике светелки. - Оттаял парень. Говорил своим голосом, не играл. Даринька слушала его с волненьем. Очень нежно говорил он "мама". Может быть, подействовала на него открытость Дариньки, непосредственность ее Конечно, и расставанье с родным гнездом. Ютов сразу как-то приручился. "Напускают на себя" обыкновенно застенчивые, в которых долго остается детскость. Он не давал нам разбираться, смущался, что мешает, и не уходил. Алеша не проронил ни слова, а когда брат говорил о нем, краснел, как девушка. И лицом был нежное такое, девичье. Мечтательное, хрупкое было в его наружности, резкая противоположность с братом. Стройный, высокий, "ломкий" куда-то устремленный взгляд, во что-то - вне.
Словом, грубоватый Ютов раскрылся. Сказал, что "жалко вот со старухой нашей расставаться, с няней".
- Узнаете ее - оцените. Много повидала, много знает. Туга только, навязываться не любит. Тургенев, как приедет из-за границы, посылает за ней повидаться. Много у него в рассказах от Матвеевны. Прочтешь "словечко" Матвеевна наша! Знаете, она хорошо знала Лукерью, с
хутора Алексеевны, помните - "Живые мощи"? Не читали?!.. - удивился Ютов. - Как, неужели не читали "Живые мощи"?!.. - с изумлением переспросил он Дариньку.
Она смутилась. Смутился и Виктор Алексеевич: помнилось что-то, смутно кто-то болел, в сарае?..
- Да как же так непременно прочтите! Это ведь здешнее, вся округа знает, из стариков. Там-то и есть это - "красота Господня". Матвеевна за святую почитает ту Лукерью. Сама она вам не скажет. Про этот се "грех" она, конечно, считает это за грех я слышал от спасского бурмистра Тихоныча, он эту историю отлично знает. Думнова - по отцу, а по мужу Матвеевна- Полякова. А Василий Поляков когда-то был Лукерьиным женихом, крепко друг друга полюбили, а кончилось "мощами". Лукерья примирилась, что ее Вася женился на хорошей девушке. Непременно прочтите.
Даринька загорелась, - а где достать это, про "Живые мощи"?