Страница 33 из 40
Поездка разбила Дариньку. Пролежав два дня, она сказала, что хочет поговеть, едет в Вознесенский монастырь, там ночует у знакомой монахини. На другой день она вернулась успокоенной, просветленной, очень хотела есть, но сперва вкушала теплую просфору, особенно душистую, "вознесенскую", и запивала кагорцем - теплотцой. С удовольствием ел просфору - "удивительно вкусная!" - и Виктор Алексеевич и запивал кагорцем. Нашел, что это "нечто классическое, сохранившееся от тысячелетий, священное чистейший хлеб и чистейшее вино!..". У греков был даже особый глагол для этого "соединения воды и вина" Даринька сказала:
- Это "омовение уст" после принятия Святых Тайн, т е п л о т ц а Да, это древнее установление, Христос освятил его.
Виктору Алексеевичу стало неловко за свою "вычурность": все у него неопределенное, а у ней - ясное и простое, без всякого сомнительного "нечто".
Даринька отдалась заботам: надо было всем привезти гостинцев, порадовать. Она составила список, кому - чего, и смутилась, можно ли истратить столько. Он поглядел список и удивился, как все продумано.
- Ты хозяйка, у тебя свои деньги, делай по своей волюшке. Получаешь с твоих бумаг больше 600 рублей в месяц. Мои средства, жалованье мы теперь богачи.
- Это страшно, богачи - сказала она. - Мы должны жить
- и будем жить так, чтобы не было страшно, - прервал он ее. - Тебя радуют чужие радости, и радуйся. Ты ангел, если есть ангелы.
- Ты же видел, хоть одного! - сказала она с улыбкой. - Ну, теперь мы раскутимся и будем кутить всю жизнь! - вышло у ней и нежно, и задорно.
- Да, я видел.
Список, в несколько страничек из тетрадки, где она упражнялась в чистописании, стыдясь своих каракуль, совсем детских, был все еще неполон.
- Трать их, с т р а ш н ы х! Как я любил дарить, когда бывали деньги!
Не был никто забыт: не только уютовские, батюшкина семья и покровские, кого знала Даринька по селу; даже ямщик Арефа
- Пиши и того скареда, собакой-то лает!.. - смеялся Виктор Алексеевич. - А меня вписала?
- Ты у меня давно вписан. Хочу и инженеров твоих порадовать.
Придумала заказать всем по серебряной чарочке, вырезать "Уютово" и день. Проверяя список, она воскликнула: "А Витю и Аничку-то?!.." Он сказал:
- Милая себя-то, конечно, и забыла!..
Она покачала головой.
- А это?.. - показала она список. - Ведь это мне все дарят!..
На покупки ушло дня два. Накануне отъезда Виктор Алексеевич сказал, что теперь и его черед и чтобы она не возражала, - дает слово?
- Ну, закруживай напоследок.
Повторилось очарование первых дней их жизни, - соблазн вещами мира сего.
Москва была переполнена. Война разгоралась. Было много иностранцев. Ходили слухи о постройке новых железных дорог. Лопались и возникали банки, рубль шатался, начинался ажиотаж. Рассчитывали на расцвет после победы, на золотые горы в Туркестане, выпускались акции будущих заводов, дорог, нефти. Москва ломилась от заграничных товаров, Кузнецкий и пассажи слепили роскошью, роем модниц и дорогих прелестниц. Сомнительные рубли выменивались на бриллианты. В цветочных магазинах не хватало цветов для подношений. Посыльные в красных кепи мчались на лихачах с пакетами; шелка и бархат требовали срочно из Лиона. Ювелиры в неделю составляли состояния. Шептали по салонам, что Гурко и Скобелев играют пока по маленькой, а через год-другой русский Орел опустится на вратах Царьграда. И потому ломились рестораны и приходили целые поезда с шампанским из заманно-волшебной Франции.
В такой-то водоворот и попала нежданно Даринька. Виктор Алексеевич праздновал свое счастье, Даринька отдавалась радости о с в о б о ж д е н и я. И не смущало, что Виктор безумствует, хочет видеть ее нарядной, становится - пусть и через это- к ней ближе, "входит в ее мир", как он говорит, - пусть
- Ты должна хоть этими мелочами отзываться и на мои вкусы - уговаривал он ее. - Должна иметь полный комплект приданого так хотел бы и твой отец.
- Ну, хорошо пусть по-твоему закупим - и кончим с этим.
Он стал выбирать для нее тонкое белье. Перед ним разметывали пену воздушных тканей, брюссель и валянсьен. Он отдавался власти душистого шелеста и блеска. Тут только поняла, что у нее нет ни приятных ноге чулок, ни розоватых лифчиков, ни нарядных утренних кофточек, - одна только, изумившая ее в болезни: она берегла ее, страшась нарушить ее нетронутость. Не было даже чепчика, с детства ее не приучали. Ее смущали завистливые взгляды, так ей казалось. Думалось, что ее принимают за т а к у ю, - "швыряется бешеными деньгами!".
Выбрали несколько платьев: прежние она раздарила, иные страшно было надеть, от прошлого. Для новоселья он выбрал сам: короткое, темно-синее. Оба были довольны: чудесно облегает, юнит, - платьице молодой хозяйки. Оно ее близило, простило. Он говорил ей: "Ты теперь совсем синяя стрекоза!"
Духи, перчатки, шляпки Кругом было стрекотанье, спешка, казалось это очень важным, нужным, - захлестывало волной со всеми. Виктор Алексеевич готов был скупить целую Москву.
В Пассаже играл духовой оркестр, на помосте стояли большие, в красных печатях, кружки с Красным Крестом, - "на раненых". Сыпали серебро, пропихивали кредитки. Даринька опустила сторублевку и вдруг потребовала: "Сейчас же все бросить, все эти прихоти столько горя!.." Сейчас же все закупить для раненых, для солдат, все еще ничего не сделано. Она рассердилась на себя, на Виктора, - тешит ее балушками! Стала требовательной, возвышала голос: "Сейчас же, или я одна все а эти глупости выброшу!.."
Тут же, в Пассаже, под полотнищем Красного Креста, выдавали справки, что посылать в армию, где найти. Они закупили все, что надо, и направили в городской комитет, под высоким покровительством, Даринька успокоилась. Было у ней такое чувство, что и все, закупавшие для солдат, довольны так же, как и она: "Все связаны страданием и жертвой и надо больше, больше!.." Того же и все хотят.
После приятного обеда в Сундучном ряду, в веселой деловой сутолоке-спешке, где перекусывает торговый люд, - ветчина с горошком, "от Арсентьича", суточные щи, сосиски с капустой и неизменная бутылка шипучего напитка, чуть-чуть хмельного, под прозвищем "кислые щи", - закончили они покупки у Егорова в Охотном и у Андреева на Тверской, для званого обеда. Виктор Алексеевич оставил ее с коляской, - ей надо было в синодальную лавку на Никольской и к Кувшинникову в рядах, купить шелков и шерсти, - а сам пустился "по очень важному делу", обещая не задержаться, чтобы приготовиться к отъезду.
XLIII К НИКОЛЕ-МОКРОМУ
"Очень важное дело" было сюрприз для Дариньки. Хотелось отметить исключительно драгоценным, чистым новую путину жизни, Даринькину п о б е д у. Тогда он не мог еще точно уяснить, в чем же ее п о б е д а, но чувствовал, - да, победа. Что-то в нем сдвинулось, "завязалось", новое. Победа ее в том хотя бы, что его занимает ее мир, что ему без нее - нельзя.
Он уже раньше объездил лучших ювелиров. Предлагали очень дорогое и превосходной работы, но без души: сработано, но не создано. Он не мог точно объяснить, что ему требуется: его не понимали. Когда он высказал у первейшего ювелира, что ему нужна вещь "предельной чистоты", ему сказали: "Помилуйте, эти камни - предельной чистоты!" И вот перед самым отъездом он вспомнил о "поэте-ювелире", работавшем на знатоков и Двор. С детства остались в памяти самоцветные камни и чудесные рассказы-сказки этого "поэта-ювелира". Но как разыскать его, и жив ли он?
Этот ювелир, потомок голландского выходца, захаживал к отцу сыграть в шахматы и побеседовать за кружкой пивка. Оба собирали старинные монеты. Иногда ювелир доставал из потайного кармашка замшевый мешочек и высыпал на лоскут розового плюша самоцветы. По словам отца, был он "с пунктиком": любил рассказывать "таинственные историйки". Виктор Алексеевич одну из них еще помнил: о каком-то подземном небе, где царство самоцветов, где вспыхивают новые звезды-самоцветы; а те, что находим мы, - лишь пылинки таинственного царства. Его мастерство очень ценилось знатоками: из самоцветов он создавал "симфонии". Огранивал для Дворца пасхальные яички. Такое-то яичко, восхитившее Дариньку, сохранилось у Виктора Алексеевича; память отца: брелок из изумрудика. Дед голландца разыскивал редкости для блистательного Потемкина.