Страница 31 из 40
- Пример воочию-с сами изволите видеть-с, наш Микола-Строгой и теперь нас не забывает.
И он подбросил на ладони серебряный рубль, добавочный.
Наутро они выехали в Высоко-Княжье.
XL «ИЗ УСТ МЛАДЕНЦЕВ…»
Случай с Миколой-Строгим оказался для Виктора Алексеевича полным немалого значения. О подобных "явлениях оттуда" ему доводилось не раз читать и слышать. Он хранил выписку из английского астрономического журнала, где была напечатана не имевшая ничего общего с наукой переписка двух астрономов, захватившая его горячим спором, - француза и англичанина - о бытии "того света", Даринькина "т а м т а м". Хранил и записанный отцом рассказ матери об одном вещем сне. Она ночью проснулась с криком: "Митя бритвой зарезался!.." И этот сон подтвердился депешей из-за двух тысяч верст, сообщавшей матери, что ее брат, полковник в Закавказье, прошлою ночью перерезал себе горло бритвой и, умирая, хрипел: "Катя, молись за мою душу" Эти "странные случаи" Виктор Алексеевич объяснял болезненным состоянием, галлюцинацией, неизвестным еще науке отображением явлений на расстоянии. И вот случай с Миколой-Строгим сильно смутил его, Даринька не могла лгать. Тогдашнее душевное состояние ее было, несомненно, болезненное, до утраты страха перед смертью. Можно ли допустить, что ее спасло чудо? - четыре года тому умерший явился в полицейском облике, кричал на нее, грозился, топал и, самое поразительное, был похож на Николая-Угодника, точно такого же лика, как на образе часовни, у того же Каменного моста.
Конечно, Даринька могла стать жертвой галлюцинации: когда бежала к реке, могла бояться, что ее увидит бутошник; когда-нибудь, быть может, даже и попадался ей на глаза этот старичок, похожий на Николая-Угодника, и эта похожесть отпечаталась в памяти, когда они с теткой - не раз - проходили по Каменному мосту мимо образа и старика бутошника. Но можно ли допустить такую сложную галлюцинацию? Виктора Алексеевича не меньше поразило в этом происшествии и другое: почему нимало не удивились в полицейском управлении? ни этот, уж наверное без всяких "нервов" и, несомненно, многогрешный пристав, ни прожженный письмоводитель, любитель приношений?.. "Явился с того света!" Для них это было совсем заурядное: да, явился! приказано было исправному служаке я в и т ь с я - и я в и л с я. И от сего, помимо чуда, получилось приятное и для его бывших сослуживцев: "Наш Микола - Строгой и теперь нас не забывает". Виктору Алексеевичу казалось непонятным, почему это чудо принимается этими будничными людьми, для которых оно должно бы выделяться из примелкавшихся служебных мелочей, за обыденное, чему и дивиться нечего. Для них почему-то даже и нет вопроса, есть ли это "т а м т а м"! Как-то оно чуть ли не органически связано с ними, с жизнью этот "тот свет" для них, просто, какой-то "свой"! Миллионы русских людей каким-то инстинктом, что ли, связаны с этим "светом"?
Он знал, питал, что миллионы бредут за ним по всей России и на богомольях рвутся к нему слепою верой, хотят очиститься от скверны "сего мира", взывают, воздыхая: "Боже, очисти мя, грешнаго!" - строят церкви, приносят жертвы, принимают трудные обеты, творят подвижничества, жгут себя на кострах "за веру". А он отмахивался с усмешечкой от этого "абсурда". И, в сущности, всегда сознавал в глубине совести, что усмешечкой не отделаться от э т о г о. Можно, конечно, совсем отбросить этот "вопрос", но доводы рассудка тут бессильны, они применимы лишь к измеримому, а тут неизмеряемое до точности: как ни опровергай, всегда остается нечто тревожащее, саднящее
Дорогой в Высоко-Княжье, в покойном купе I класса, он был захвачен такими думами. Теперь он уже не отбрасывал этого "вопроса", не закрывался доводами, не мог. Даринькин "тот мир" становился для него от нее неотделимым. Она была вся в нем, в ее Викторе, - это он твердо знал, - и все ее должно было стать понятным ему, с в о и м. От этого властного чувства полной слиянности с нею он не мог уже отказаться: все больше и больше она связывала его с собою, влекла его. Он думал: "Вот что такое это - вези возок. Веди?.. не о тяжести тут, не об искуплении а о в е д е н и и?.." Она - или рассудок? Он хотел в с ю ее. Но и рассудок как будто был уже неотрывно с нею. Он теперь искренно признавал, что ее в е с ь м и р - этот и т о т, нерасторжимо в ней слитые, - величественней и глубже его мира, скованного действительностью.
Она подремывала в кресле. Совсем детская улыбка была у ней. Он коснулся губами уголка рта ее, она открыла глаза и улыбнулась,
- Задремала Ты задумался, не хотела тебе мешать, и Ты и сейчас думаешь о чем-то?
- О чем же мне думать, как не о тебе! Сейчас думал ты вся живешь сердцем, чувствами, порывом. Ты горячая, страстная, при всей твоей целомудренной скромности
- Почему ты так говоришь?.. - сказала она, смутясь.
- Ты очень жадна до жизни, до всей полноты жизни. Эта жизнь, видимая, тесна тебе, тебе нужна беспредельность, ты рвешься и к земному, и к небу, ко всей вселенной, к изначалу в с е г о чего искал и я
- Я не понимаю
- Не надо понимать. Ты живешь инстинктом, страстностью. Все они мученики, святые, творцы религий всегда в боренье, в страстях, в порывах, пока не преодолеют скованности, страстности и тогда светят светом преисполнения. Мне это понятно - разумом. Восток породил их, всех. И сколько же в тебе этого "востока"!..
- Я знаю свои грехи и молюсь, не кори меня
- Да я счастлив, что ты такая, безмерная!.. - воскликнул он. - Я слишком мерный, мне, должно быть, мешает "немец" во мне. Я ведь вполовину помесь я ограничен мерой
- Я не понимаю немец?.. это что значит?..
- А вот. Один умный немец определил с в о е один немецкий сочинитель. Представь себе два входа рядом на одном написано "Рай", на другом - "Доклад о Рае". Если бы подошли немцы, ну кто живет рассудком, все вошли бы во вторую дверь, чинно, не толкаясь. А если бы это была ты ну, вообще, русские, - так бы и ринулись в первую дверь, где "Рай!". А какой он, и какие там "правила" - безразлично: "Рай" - и все тут. Понятно тебе?..
- Да. Нужна вера, душа, а не доводы. Всегда ты говоришь "доводы"
- Теперь вот и вышучиваю себя, через тебя становлюсь чуть другим
- Не через меня. Это Его милостию слепые получают зрение.
- Без тебя не получил бы. Твой мир влечет меня, т а й н о й
- Не знаю это маленькое, если через меня. Надо, чтобы Господь коснулся души, обновил ее, затеплил в ней с в о й свет, вечный. Я не умею тебе лучше сказать. Ты вышутил меня Нет, дай мне сказать, а то я забуду Ты говоришь - это все от страстей верят в вечную жизнь, чтобы всегда жить, хотят услажденья, рая и вот потому-то и верят. Я знаю, да страсти томили и святых, им зато трудней было одолеть искушения. Не смейся надо мной
- Разве я смеюсь!..
- Ах, нет сейчас не смейся, чего скажу. Я не от жадности верю в вечную жизнь, а от в е ч н о г о с в е т а в нас, от Господнего, мы по Его образу-подобию, как Его лучшие создания, как "дети Божии" - говорила, что самые великие мудрецы и называла их, и показывала их лики только я позабыла все они верили в Господа.
- Д-да - смутился Виктор Алексеевич, - Сократ Магомет, Платон - он называл имена, а Даринька будто вспоминала, повторяя за ним "да, да"
- Вот видишь самые мудрые!.. правда?.. Вон ворона летит!.. - показала она в окошко.
Моросил дождик, низко висели тучи. Над мокрыми полями, где еще шла уборка, летали скучные вороны.
- Ворона ничего не знает о вечной жизни, о т о м мире. Да и этот, земной, маленький совсем у ней поле, гнездо в лесу, задворки И вон коровка, жует под дождиком, и у ней только трава Думаю о тебе у тебя нет простора, а все "доводы" - улыбнулась она, - одно тленное, которое рассыплется
- Ты меня поражаешь, Дарья!.. как тонко ты вышутила - ворона, корова, доводы - рассмеялся он.
- И не думала вышучивать, не хотела тебя обидеть, а
- Ты - как малинка наливаешься с каждым днем! а когда созреешь что же тогда?!..
- Погорит на солнышке, потом - сказала она грустно.
Об этом "разговоре в вагоне" есть и в "дневнике" Виктора Алексеевича, и в "записке к ближним". Дарья Ивановна записала в конце рассказа: "Из уст младенцев Ты устроил хвалу".