Страница 20 из 40
- Как же, мы вместе учились в пансионе моего отца, да и потом видались. Добрый малый, восторженный немножко
- Сорвиголова. Да, фантазер, романтик немножко поэт, и не без таланта. И порядочно образованный. При своем донжуанстве как-то ухитрялся находить время почитывать. Женщины были от него без ума. Был даже один дворцовый романчик, чуть не сломавший его блестящую карьеру. Правда, красивый малый, с некой остротцой статный, чудесные черные глаза!.. Представьте, какая же насмешка: теперь кривой.
- Кривой!.. - воскликнула невольно Даринька.
- Пуля пробила глаз.
Даринька передернулась.
- Глаз вытек, - продолжал спокойно-повествовательно Кузюмов, - но пулька осталась в голове. И он пишет мне с волынцем: "Прибавил весу на пульку". Поедет к маме, заедет ко мне, проездом. Да спрашивает, далеко ли от меня вы он почему-то знает, что вы "где-то недалеко от Мценска".
- Он заезжал к нам перед отъездом на войну меня не застал Дарья Ивановна видела его и сообщила, что и мы уезжаем - сказал Виктор Алексеевич.
Кузюмов хотел что-то спросить у Дариньки, но только чуть скользнул взглядом по ее неподвижному лицу и не спросил.
- Как подлечится, думает опять "весу добирать".
Замороженный "Кремль" был великолепен. Кузюмов куда-то собирался - "к десяти, по делу". Спрашивал Дариньку, не скучно ли ей здесь "после Москвы". Она отвечала неохотно, чувствовала себя усталой. Подсел Караваев и стал сказывать ей смешную сказочку, что теперь там, в реке какой переполох у раков!.. Не видывали такого "великана" - и так отлично рассказывал, представляя в сценах и с мимикой, что улыбалась и Даринька. Рассказывали Кузюмову "неповторимое" и "непередаваемое". Пожалел Кузюмов, что не видал. Синели сумерки, но с реки еще отсвечивало зарей. "Касьяныч" засветился фонариками, жгли бенгальский огонь, щелкали ракеты. Просили Артабекова еще петь. "Раз такое галя[2]" - мотнул он за реку, где чернело по берегу народом. Запел из "Аскольдовой могилы": "Уж как веет ветером" Пели и хором, под звезды выносил "русский Мазини":
Ра-азовьем мы бе-э-резу
Ра-зовьем мы ку-удряву
Было к полуночи. Кузюмов, давно собиравшийся уехать, - "к десяти, по делу одному" - прощаясь, сказал Дариньке: "Душу отогрели", - и можно было понять, что говорит о песнях. После его ухода Виктор Алексеевич пригласил всех отпраздновать новоселье в ближайшее воскресенье.
Тройка несла ночными полями, в звоне. Даринька молчала, спрятав лицо в букет гардений и магнолий.
XXV СПОКОЙСТВИЕ
Виктор Алексеевич удивлялся, как Даринька свободно говорила на обеде, и особенно - как сравнительно легко приняла известие о Вагаеве. По разным соображениям он так и не сказал ей, что Дима убит, как прочитал в газетах, когда ехали из Москвы. Теперь само сказалось. И хорошо, а то бы она могла подумать, что нарочно он выдумал о смерти. Услышав, что Дима жив, но "окривел", он почувствовал спокойствие. В этом "спокойствии" было что-то тревожащее совесть, признавался он, и он избегал смотреть Дариньке в глаза. Когда она молчала по дороге из города, его мутило: потрясена известием, больно ей.
- Я не мог понять, что во мне: рад ли, что теперь "больше ничего не будет", или - что Дима жив Она почувствовала, взяла мою руку и сказала: "Я так спокойна, милый так надо было, и мы должны принять это, как Его милость нам ты мог подумать, что я жалею о нем нет, я рада за него и за нас". Она успокоила меня этим, и я понял, что и я рад, что Дима жив. Моему "спокойствию" содействовало, конечно, и то, что он окривел, каюсь. И я соглашался с ней, что "так надо" и что это нам милость
Насколько она была выше моей душонки!.. Тою же ночью я убедился, насколько она была и глубже, мудрей Дорогой я перебирал все случившееся на обеде. Ее разговор с Кузюмовым поразил меня, как, думаю, и всех. Да и самого Кузюмова. Он вдруг переменил тон превосходства и стал затрудняюсь определить: приятней, ясней?.. Все отмечали эту перемену. Да и случай с "избавлением рака" это было действительно "неповторимое". Я спрашивал себя, почему в таком глупом опыте юнца произошло то, чего, казалось, никогда бы не могло быть? Почему все, после первых рюмок настроенные на шутки, вдруг притихли и были изумлены? бьюсь об заклад, что все, и я в том числе, ожидали, когда она схватила вилку, что она эту вилку вонзит в рака! - и я испугался, что она не в себе. Потому испугался, что видел безумно-восторженное лицо ее, какую-то безудержную решимость. А произошло совсем иначе, по вдохновению, "неповторимое и непередаваемое", как сказал метко Караваев. Сто женщин в подобном случае сделали бы, как всегда в таких шутках: одни возмутятся дикостью, другие высмеют шутника, отнимут рака ну, залюбопытствуют, как "аплодирует" рак, как дерзатель станет жевать "прямо со скорлупой". А тут был дан урок, и как целомудренно и властно. И вот почему притихли: почувствовали творческое сердце, красоту душевного движения. Это было то же "проявление".
И эта дивная робость, смущенье, это "исподлобья", это сознание какой-то вины Какой вины? А вот какой: "Мне стыдно, что я, совсем необразованная, должна была показать вам, какие вы какие все мы". Стыдно за творческое движенье сердца! Вот чему изумились все. И потому этот эти два "просящих прощения" поклона. Вдумайтесь-ка, наполните эти поклоны содержанием! Тут - головокружительная высота. И через наиглупейший пустяк! Как же не почувствовать радостно паренья Духа - в "персти"?! А случай с юродивой, уже известный иным из сотрапезников, жившим в городе, еще поспособствовал эффекту. Мы-то и не знали. Все знали, и в Уютове уже знали, как я удостоверился после, и на Поповке знали, и в Кузюмовке знали и, я не постигаю, почему-то сдерживались сказать нам прямо. Боялись, что ли, ввести в смущение Дариньку? не верили? Первым сказал Арефа, но сказал прикровенно, сдержанно, как бы спрашивая себя, можно ли сказать прямо. Открыл Кузюмов, несколько с усмешливой улыбкой и сейчас же был удивительно тонко выправлен. Прорываясь сквозь толщу тревожных дум, слагалось во мне нечто: "Странная вещь, зачем-то надо было, чтобы открывшееся народу проявление закрепилось всенародно и на глазах никакого в вере Кузюмова слезами умягчения, вызванными родною песнею, тут, рядом с пиром?" Все было не случайно, подумалось мне тогда же, в ночи, дорогой. А Даринька ясно видела.
Все это творило в нашей душе "спокойствие". В ту ночь, бессонную от мыслей, я сознал, какой дар послан был мне в темную мартовскую ночь, когда я решил кончить с бессмысленной жизнью, когда, идя бульваром, я повторял пушкинские стихи: "Дар напрасный, дар случайный, Жизнь, зачем ты мне дана?.." И мне был послан дар, и этим даром приказано было мне: живи и познай.
В эту бессонную ночь, после "Касьяныча на Зуше", предстала Виктору Алексеевичу некая загадка - "о петухе".
XXVI ПОЧЕМУ?
Когда вернулись в Уютово, было за полночь. Даринька поднялась в светелку: там, в боковой комнатке-фонаре, устроила она себе уединение, для молитвы. Виктор Алексеевич знал, когда она начинала и кончала молиться, - по шороху шторок, сухих, трескучих. Знал, что после молитвы она будет смотреть на звезды - "радоваться", поведала она как-то. Сковородка в селе отбила, с опозданием, полночь. В окно кабинета-спальни Виктора Алексеевича вливалась ночная свежесть, благоухание цветников и нагревшихся за день елок, Чтобы успокоить мысли, он по привычке почитал немного, - попала книжка журнала с "Анной Карениной". Почитал, как косил Левин со стариком и полдничал с ним у речки. Услыхал скрипучие ступеньки от светелки, хотел выйти к Дарнньке и не решился: она помолилась, не надо ее тревожить. Слышал, как прошла она в спальню и затворилась. Услыхал шорох полотняной шторы и понял, что она подняла ее и смотрит в сад, - так всегда делала, говорила цветам "покойной ночи".
Он подошел к окну. Сквозь елки мерцали звезды, пряный еловый дух тянул в комнату. "Чудесно, все чудесно - подумал он, чувствуя, как он счастлив, - чудесно-стройно". Узнал Вегу, особенно яркую сегодня, высунулся в окно и на конце еловой ветки узнал Арктур, мысленно провел линию и нашел Альтаир, столь же, как Вега, яркий. И услыхал сковородку от Покрова, там, где созвездие Персея, - один удар. Был час ночи. И тут же пропел петух. Виктор Алексеевич подумал, что рано выбил сторож, недавно било полночь, а первые петухи кричат чуть за полночь. Зажег спичку и посмотрел на каминные часы: было двенадцать минут первого. Подумалось: "Первые петухи кричат чуть за полночь, верно почему так верно?" Вслушивался, как петухи перекликались. Показалось ему таким необыкновенным это ночное, урочное пение петухов, будто в первый раз в жизни слышит.