Страница 46 из 61
Ходит ветер у ворот,
У ворот красотку ждет
Не дождешься, ветер мой,
Ты красотки молодой!..
Выехали незнакомой просекой. Рысак шел ровно. Вагаев его посдерживал. Падали сумерки в метели. Вагаев говорил о Петербурге: чудесно будет, когда она приедет - и перестал говорить о Петербурге: должно быть, вспомнил, что все переменилось и ее не будет в Петербурге. Она услыхала ногу его и отодвинулась. Он спросил, не холодно ли ногам. Нет, нисколько. Он продолжал: как ужасно, что должен ехать, без нее для него нет жизни Она молчала. Как утром, когда ехали в Разумовское, ею овладело чувство бездумного покоя: ехать, ехать и слушать его голос. "Как хорошо. Дари с вами, одни, в метели" - говорил Вагаев, Даринька слышала, как свежо пахнет снегом и чуть шампанским. "Как вы славно тогда сказали - Ди-ма! Я люблю вас, единственную, первую из женщин!.. ваши глаза не верят нет?.. скажите" Она сказала: "Это неправда, не первая" "Правда, клянусь! Те - не была любовь! я искал. Все мы ищем незаменимого, и я нашел вас нашел, ангел нежный в вас неземное обаяние в вас - святое особенная вы, вы сами себя не знаете, кто вы. Я никогда не благоговел, никогда не терялся но перед вами я чувствую себя совсем другим, перед вами мне стыдно самого себя о, вы!.."
- Даринька не знала, что хотел высказать Вагаев, - рассказывал Виктор Алексеевич. - Я ему говорил про Дариньку, из глупого хвастовства, пожалуй, какую необыкновенную я встретил. Я гордился, что нашел эту чистоту, святую. Тщеславился, что обольщенная мной - из древнего рода Д - незаконная, но она чудесно повторяет прекрасные черты, не раз воспетые, на известном портрете графини Д. Я гордился, что почитаемый святитель- далекий ее предок. Отсвет святого в ней, эти святые золотинки в ее глазах, выпавшие из божественной Кошницы, ее одухотворенная кротость, нежность ее великое целомудрие - это пленило Диму.
"Вы необычайны, - говорил Вагаев. - В вас все нежно, вы так прелестно говорите - неправда, не надо так - так детски-нежно, кроткая моя, мой ангел нежный!.." Его глаза светились, и он стал говорить стихи, которые она знала, о "райском ангеле":
В дверях эдема ангел нежный
Главой поникшею сиял
И глядел так, словно прощался с нею:
Прости, он рек, тебя я видел,
И ты недаром мне сиял
Она почувствовала близко его губы и в страхе отшатнулась. Он сказал: "Не бойтесь, я обещал вам другую я поцеловал бы, но перед вами я благоговею". Увидал, что глаза ее сечет метелью, снял алый шарфик, - теперь на нем был алый, - накрыл ее неловко и сказал: "Закройтесь хорошенько сами, или я вас закутаю". Она послушно повязалась. "Вы потеряли т о т шарфик, голубой, - сказала она, не думая, - я нашла его на крыльце и спрятала". Это вышло у нее совсем случайно. Он поблагодарил ее и попросил позволения заехать: можно? Она спохватилась, словно сама его зазвала, и сказала смущенно - можно. Так они ехали, неспешно, не чувствуя метели, увлеченные разговором и друг другом.
Рысак остановился, фыркнул - и повернул налево. Вагаев потянул правую вожжу, но рысак упрямо тянул влево. Вагаев придержал и осмотрелся. Было смутно, леса не видно было за метелью. Вагаев решил, что они уже миновали вырубку, что это знакомая болотная низина, а вправо, чуть повыше Всесвятское. Он резко послал Огарка вправо, но рысак ворочал влево. Это показалось странным: Огарок к вожжам был чуток. Вагаев стал вспоминать: когда поехали от цыган, дуло как будто справа потом, у соснового островка, надо было сворачивать, и они свернули - и стало нести в лицо? Дариньке тоже помнилось, что свернули и стало стегать в глаза. Значит - свернули вправо. А надо было свернуть налево, к Петровскому-Зыкову, по Старой Сечке. Ясно, что Огарок исправлял ошибку: Вагаев назвал его молодцом и дал ему полную свободу. Рысак проваливался по брюхо, выкидывался с храмом и сильно парил. "Бедняга, засечется, набьет плечи" - сказал Вагаев. Даринька пригляделась и сказала: "Мы не по дороге едем, поглядите- глубокий снег!" Вагаев успокоил: сейчас и дорога будет, место знакомое. "Да вон и вешка!" Но это была не вешка, а верхушка зеленой елочки, и кругом были такие же нерхушки. Он постарался вспомнить, - и припомнил: ну, конечно - это заросшее болотце, к Всесвятскому, и будет сейчас проселок, не раз проезжал верхом. "Сейчас выберемся", - уверенно сказал он и прижал Даринькину руку.
Совсем стемнело. Огарок крутил по елкам, санки поскребывало снизу, встряхивало и стукало. "Странно - сказал озабоченно Вагаев, - это, пожалуй, вырубка, нас трясет" И они увидали занесенную плюхами лапистую ель. Огарок нехотя обошел ее, резко остановился, потянул храпом, мотнул - и опять повернул налево, Елок уже не было видно. Открылось поле: саночки потянуло гладко. "Только такая машина может по целине! - сказал Вагаев про Огарка. - Наш плут вывозит и вывезет!" И только успел сказать, Даринька вскрикнула: "Голова-то!.. что это в яме мы?!.." В белесоватой мути, над ними, темнела задранная голова Огарка: казалось, что рысак лез на стену. Они вдруг поняли, что надо сделать, и ухватились за передок. Вагаев гикнул, взмыло снегом, рысак рваиул из снежной тучи и вытянул на взгорье. "Браво! - крикнул Вагаев, - молодец, Дари!.. но что я сделал!.." "Я люблю метель, - сказала, отряхивая снег, Даринька, - только бедного Огарка жалко". Вагаев прижал крепче ее руку и сказал: "Ваши глаза мне и в метели светят".
Сумерки сменились ночью, но какой-то странной, - "без темноты и света, - как говорила Даринька, - будто не на земле: какое-то н и к а к о е, совсем пустое". И в этом пустом и н и к а к о м, без неба, хлестало снегом. Стегало со всех сторон, секло лицо, крутило. Огарок - будто его и не было, - остановился, фыркал. "Вот что, - сказал Вагаев, - попробую провести берите рукавицы, вот вам вожжи" Даринька сказала: "Вы-то как же без рукавиц?" Стала говорить, что ей совсем не холодно, и жарко даже а если замерзать будем, можно п о к а медвежинкой накрыться. Почему же замерзать? Люди же замерзают и совсем не страшно, все в воле Божией, все ведь Божье - и ветер, и снег, и метель, и бедный Огарок, - ничего не страшно. Она говорила спокойно, и Вагаеву "было страшно интересно" слышать, что она заговорила, и так заговорила: раньше она совсем не говорила.
Вагаев вгляделся в Дариньку, не увидел, а лишь почувствовал "радостные глаза, живые", взял ее руку и поцеловал завеянный рукавчик. "Как вы необыкновенно говорите, - сказал он нежно, - вам, т а к о й, страшно не может быть". Он надел ей свои теплые, просторные рукавицы, дал вожжи, вдел ее руки в петли, сказал: "На случай, вожжи бы не упали"- и сошел с санок. И только сошел, по пояс провалился в снег. Санки тряхнулись и поплыли. Даринька начала молиться.
"Сто-ой!.." - услыхала она далекий возглас, очнулась и опять почувствовала метель. Была г д е - т о, - в молитве ли, в полусне ли, - и там, где была она, не было ни метели, ни санок, ни режущего ветра- ничего не было. Была тишина и свет. Там, где она была, сказало душе ее: "Все хорошо". "Вожжи не выпускайте! - кричал незнакомый и страшный голос. - Сейчас поправлю!" Даринька вдруг почувствовала, что падает, и схватилась за передок саней. Смутная голова Огарка с блестящим глазом была непонятно близко, храпела и обдавала паром. Даринъке показалось, что рысак бесится, санки трещали, лязгали, - рысак выворачивал оглоблю? И она поняла, что сейчас в с е з д е с ь кончится. Поняла это острым, мгновенным страхом, "слабой, земной душой". Было это - одно мгновение. Страх унесло метелью, и осветила вера, что все покойно и хорошо.
Она увидала справа от себя темное. Эго был Вагаев. И услыхала голос, осипший и задохнувшийся: "Черт, скручу-у!.." Темное вдруг взметнулось, рвануло поднявшуюся правую оглоблю, кривую, длинную, похожую на фиту, - Даринька ее помнила, - и качнуло храпевшего рысака. Санки выправились, Вагаев рванул за вожжи и осадил: "Иди, дьявол!.." Даринька услыхала шлепанье: Вагаев оглаживал Огарка. "Запарился, бедняга пусть отдохнет немного".
Вагаев присел на санки. "Вы еше живы, бедная девочка!.. - услыхала Даринька молящий шепот. - Боже мой, что я сделал с вами!.." "Будет все хорошо сказала она спокойно и взяла его коченевшую от мороза руку, - Я согрею, наденьте рукавицы, дайте другую руку". Вагаев после ей высказал, что от этих слов у него закипели слезы. Он дал ей руки, она их грела своим дыханием и надела на них теплые рукавицы. "Я з н а ю, сказала она, - у меня на душе покойно, и будет хорошо". "Да, будет хорошо", - повторил он ее слова, подчеркнул голосом.