Страница 43 из 61
Даринька стояла у окна, смотрела, ничего не видя. Хотелось побежать куда-то. Узнала ландыши, склонилась Сильно они пахли, от тепла. Сорвала цветочек, прикусила. Увидала книгу на столе, забытый карандашик. Вспомнила: "Про шарфик-то забыла!" Прочла на книге: "Дари", "Дари", "Дари", "Да", "Да" - но всей странице. Увидала - "рамочку", - черная рамочка на белом, и в ней стихи: "Я знаю: век уж мой измерен" Положила ландышек на это место, закрыла книгу. По зале прыгала Анюта, говорила - давилась счастьем: "Кра сенькую дали с ума-а сойти-и!.." Даринька метнулась к окнам, пригляделась "Скорей, Анюта побежим!" Накинула шубейку: скорей, скорей!.. Анюта прыгала по зале, совала ногу в валенок. "Барыня, что ж без сапожков-то!.." - "Скорей, скорей!.."
Они прошли парадным, притворили, примяли снегом. Кому войти, метель такая. В сугробах заметало дыры от шагов. Весь переулок завалило, не проехать. Захватывало дух, давило, с ног валило. Они остановились, отдышались. Бухало в садах, ходило ветром. На углу, к бульвару, было глухо, ни души, Сыпало снегом, мелким, спорым. Так всегда, когда метель взялась надолго.
XXIV ИССТУПЛЕНИЕ
Начались, как называла их Даринька, "дни безумия". Виктор Алексеевич говорил скорбно - "дьявольские дни", разумея под этим и с к у ш е н и е. После Даринька ужасалась, как могло случиться, что она все забыла и предалась п р е л е с т и. О том, что было с ней в те дни, она говорила, с недоумением: "Я себя не с л ы ш а л а, как во сне".
Виктор Алексеевич рассказывал об этом взволнованно:
- Мою петербургскую "историю" я не могу оправдывать "искушением". Для "искусителя" я тогда не представлял никакой цены. Но Даринька, целомудренная и стойкая в чистоте, являлась ценнейшим призом - говорю это совершенно убежденно, - и ей выпало и с к у ш е н и е. С ней случилось, как говорят подвижники, "помрачение": ее душа у с н у л а. Это было как бы п о п у щ е н и е, "во испытание", - и это было н у ж н о. Страстное увлечение народ мягко определяет - "души не слышать". Подвижники именуют жестче: "озлобление плоти" или "распаление страстей". Даринька говорила: "Я ужасалась - и бежала навстречу п р е л е с т и", "вся я была р а з ъ я т а, как в страстном сне". Тут - явное искушение. Иначе нельзя понять, как она, целомудренная, смиренная - в ней ни на мизинчик не было ничего от "вакханки"! - могла до того забыться, что с а м а б е ж а л а навстречу прелести. И это в такое время, когда и менее стойкие воздержались бы. Вспомните: только что скончалась матушка Виринея, только что упало на голову "проклятие", моя "измена", соблазны и подходы сводни и вдруг, смиренница!.. Пушкин дал поразительные образы "вакханки" и "смиренницы" в стихотворении: "Нет, я не дорожу мятежным наслаждением" Помните - "О, как милее ты, смиренница моя. О, как мучительней тобою счастлив я, когда Ты предаешься мне нежна, без упоенья. Стыдливо-холодна" Даринька была воистину "смиренница".
И вот смиреннице и выпало искушение.
Анюта говорила, что насилу упросила Дариньку вернуться: "Так, в одних башмачках, и гуляла барыня в снегу, все ахала: Ах, еще немножко походим, метель какая!" Анюта даже заплакала, боялась, что они с барыней замерзнут. Даринька тут опомнилась, прижала ее к себе: "Заморозила я тебя, бедняжку!" И они вернулись. Даринька в сенях еще услыхала ландыши, вбежала в залу, припала к ним, целовала и осыпала снегом. Анюта напугалась, как бы опять не случилось с Даринькой. как вчера, и позвала тихонько: "Барыня, не надо покушали бы чего". Она помнила, как Прасковеюшка сокрушалась, что Даринька ни крошки сутра не съела. Даринька увидала глаза Анюты, и ей показалось, что Анюта з н а е т. Она обняла ее, страстно прижала к себе, как самую родную, и Анюта шепнула жалостливо: "Бог милостив". Это жалеющее "Бог милостив" согрело Дариньку, она скинула шубку, оттопала с башмачков снег и пошла за Анютой в кухню.
В кухне было тепло, уютно, густо пахло щами со свининой, и этот жирный запах напомнил Дариньке, как были они в "Молдавии", ели щи и Вагаев так бережно объяснялся с ней. Дариньке захотелось есть. Она вынула из печи чугунчик, налила в миску горячих щей и, обжигаясь и топоча, стала хлебать с Анютой деревянной ложкой, как когда-то в монастыре. Анюта ела и все любовалась на красненькую, которую дал Вагаев, разглаживала ее и нюхала и вдруг, хитро взглянув на Дариньку, шепнула: "Это ухажитель ваш, барыня?" Даринька смутилась: "Что ты, какие глупости" - и ушла в комнаты.
В том, что шепнула девочка, было приятно-стыдное. Даринька помнила взгляд Вагаева, как светила ему на лестнице, а он снизу смотрел на нее блестевшими глазами и говорил странным голосом, "не своим": "Простудитесь чего же испугались?.." Помнила, как хотел ее запахнуть шинелью, слышала его голос: "Я люблю вас Дари моя!" - видела его руку, чертившую на книге. Она взяла Пушкина, перечитала все "Дари" и "Да", которыми он исписал страницу, закрылась книгой и вспомнила: "Я знаю: век уж мой измерен" Не могла вспомнить дальше и прочитала, в траурной рамочке:
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я
В мыслях стояло неотвязно - "завтра, в одиннадцать, у бульвара". Трудно было дышать - так колотилось сердце. Она пошла к буфету выпить капель, - жгло под сердцем, и увидала на буфете записочку и письмо. Вспомнила, как Прасковеюшка говорила, - пришло письмо, Розовая записочка была от т о й. "Ужасная" писала, что не может верить, будто девочка не хочет ее видеть Это все шутки Виктора, чтобы "девочка не узнала, как обманывают ее". Барон сходит с ума. "Увидишь сама, что с ним творится. Непременно завтра, в 12 час., в Пассаже у Малого театра. От тебя самой зависит стать законной и баронессой, жить в роскоши, тогда все будут у твоих ножек, и Димочка. Из Пассажа ко мне, позавтракать, и все кончим. Умоляю, решайся".
Даринька разорвала записку и вытерла даже руки. В ней поднялось вчерашнее чувство гадливости, и, как светлый сон, вспомнилась "радость играющего сердца". Она позвала: "Мату-шка!.." но милый образ не проявился в мыслях.
Что случилось?.. Даринька не могла сказать: как бы "провал сознания". Она была в столовой, у буфета, - и увидала, что сидит в зале на диване, в слезах, а на коленях раскрытое письмо, И она з н а е т, о чем в письме. Она помнила, что пробило час, когда доставала капли, а теперь четверть третьего. Письмо было от Виктора Алексеевича. Он писал вдогон первому письму: "Совсем забыл Завтра Витино рождение, купи ему какую-нибудь хорошую игрушку. Машина у него есть, и лошадка есть ну, придумай, ты у меня умница, и пошли пораньше с Карпом. Всегда сам ему привозил, а теперь Я ему напишу, но у меня столько всего" Дальше были признания в любви, совсем безумные. Письмо ее смутило: как же это, хочет откупиться, а пишет: "Не могу, не могу без тебя теперь еще больше ценю тебя, вижу, какая ты, чистая моя девочка, святая!" - а дальше безумные слова. Она почувствовала тоску, тревогу. Старалась собрать мысли: купить игрушку, завтра, рано завтра, у бульвара, обещалась Схватилась за голову и мысленно, страстно позвала: "Ma-тушка!.." Не было облегчения. Себя не с л ы ш а, Даринька пошла в "детскую". Она не заходила дня три: что-то ее страшило.
Она взяла свечку и робко вошла в "детскую". Ей показалось, будто все образа померкли. Ни одна лампадка не теплилась. Чувствуя себя недостойной, Даринька зажгла восковую свечку, и, "вся дрожа", оправила и затеплила лампадки. Кроткий, голубоватый свет их давал покой. В черном окне смутно синело снегом. Как всегда, Даринька сняла платье и облачилась в голубенький халатик. Надевая халатик, она нащупала поясок с мощей благоверной княгини Евфросинии - "во разрешение неплодия", - и сердце ее захолонуло. Запахнула халатик, но иоясок слышался на чреслах. Она воззрилась на темный образ "Рождества Предтечи", без слов молилась, не зная, о чем молилась, - "страшилась думать", - и вспомнила, что 7-го числа празднование "Собору" и надо поехать в Вознесенский монастырь, как обещалась под Рождество монахине, Старенькая монахиня наставила Дариньку читать ежедень Предтече "Славу", на глас шестый: "Во плоти, Светильниче, Предтече Спасов", и еще "Ангел из неплодных ложесн произошел еси", - и радость пошлет Креститель. Вспомнив это, Даринька закрылась руками от иконы и думала, зажимая слезы, что это теперь не надо. Молилась Владычице, читая привычные молитвы. Не прониклось сердце. Но она все-таки молилась, помня слово матушки Агнии: "А ты повздыхай только оно и отметется". Но мысли не отметались, мучили. И чем напряженнее молилась, не разумея слов, налетали роями мысли, звуки. Она гнала их.